Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Эфрон Ариадна, Федерольф Ада


А жизнь идёт, как Енисей...


Ариадна Эфрон - Б. Л. Пастернаку


26 августа 1949

Дорогой Борис! Все – как сон, и все никак не проснусь. В Рязани я ушла с работы очень скоро после возвращения из Москвы, успев послать тебе коротенькое , наспех, письмецо. Завербовали меня сюда очень быстро (нужны люди со специальным образованием и большим стажем, вроде нас с Асей), а ехала я до места назначения около четырех месяцев самым томительным образом. Самым неприятным был перегон Куйбышев-Красноярск, мучила жара, жажда, сердце томило. Из Красноярска ехали пароходом по Енисею, что-то долго и далеко, я никогда еще в жизни не видела такой большой равнодушно-сильной, графически четкой и до такой степени северной реки. И никогда бы не додумалась сама посмотреть. Берега из таежных превращались в лесотундру, и с Севера. Как из пасти какого-то внеземного зверя несло холодом. Несло, несет и, видимо, всегда будет нести. Здесь где-то совсем близко должна быть кухня, где в огромных количествах готовят плохую погоду для самых далеких краев. «Наступило резкое похолодание» - это мы. Закаты здесь неописуемые. Только великий творец может, затратив столько золота и пурпура, передать ими ощущение не огня, не света, не тепла, а неизбежного и неумолимого, как Смерть , холода. Холодно. Уже холодно. Каково же будет дальше!

Оставили меня в с. Туруханское, километров 300-400 не доезжая до Карского моря. Все хибарки деревянные, одно-единственное здание каменное – и то – бывший монастырь, и то – некрасивое. Но все же это районный центр с больницей, школами и клубом, где кино неизменно сменяется танцами. По улицам бродят коровы и собаки лайки, которых зимой запрягают в нарты. Т.е. Только собак запрягают, а коровы так ходят. Нет это не Рио-де -Жанейро, как говорил покойный Остап Бендер, который добавлял, подумав: «и даже не Сан-Франциско». Туруханск – историческое место. Здесь отбывал ссылку Я.М. Свердлов, приезжал из близлежащего местечка к нему сам великий Сталин, сосланный в Туруханский край в 1915-17 гг. Старожилы их хорошо помнят. Домик Свердлова превращен в музей, но никак не могу попасть внутрь, видимо, наши со сторожем часы отдыха совпадают.Работу предложили найти в трехдневный срок – а ее здесь очень трудно найти! И вот в течение трех дней я ходила и стучала во все двери подряд – насчет работы, насчет угла. В самый последний момент мне посчастливилось – я устроилась уборщицей в школе с окладом 180 р. в месяц. Обязанности мои несложны, но разнообразны. 22 дня я была на сенокосе на каком-то необитаемом острове, перетаскала на носилках 100 центнеров сена, комары и мошки изуродовали меня до неузнаваемости. Через каждые полчаса лил дождь, сено мокло, мы тоже. Потом сохли. Жили в палатке. Которая тоже то сохла, то мокла. Питались очень плохо, т.к. не учтя климата, захватили с собой слишком мало овсянки и хлеба. Сейчас занята ремонтом – побелкой, покраской парт и прочей школьной мебели, мою огромные полы, пилю, колю – работаю 12-14 часов в сутки. Воду таскаем на себе из Енисея – далеко и в гору. От всего вышеизложенного походка и вид у меня стали самые лошадиные, ну, как бывшие водовозные клячи, работящие, понурые и костлявые, как известное пособие по анатомии. Но глаза по старой привычке впитывают в себя и доносят до сердца, минуя рассудок, великую красоту ни на кого не похожей Сибири. Не меньше, чем вернуться, безумно, ежеминутно хочется и писать и рисовать. Ни времени, ни бумаги, все таскаю на сердце, Оно скоро лопнет.

Бытовые условия неважные — снимаю какой-то хуже, чем у Достоевского, угол у полоумной старухи. Все какие-то щели, а в них клопы. Дерет она за это удовольствие, т. е. за угол с отоплением, ровно всю мою зарплату. Причем даже спать не на чем, на всю избу один табурет и стол.

Я сейчас подумала о том, что у меня никогда в жизни (а мне уже скоро 36) не было своей комнаты, где можно было бы запереться и работать, никому не мешая, и чтобы тебе никто. А за последние годы вообще отвыкла от вида нормального человеческого жилья, настолько, что когда была у В.И. Инбер, то чувствовала себя просто ужасно подавленной видом кресел, шкафов, диванов, картин. А у тебя мне ужасно понравилось и хотелось все трогать руками. Одним словом я страшно одичала и оробела за эти годы. Меня долго нужно было бы оглаживать, чтобы я привыкла к тому, что и мне все можно, и что все мое. Но судьба моя не из оглаживающих, нет, нет, и я даже не могу поверить в то, что я на всю жизнь — падчерица, мне все мечтается, что вот проснусь, и все хорошо.

Вернувшись с покоса, долго возилась с получением своего удостоверения и наконец смогла получить твой перевод.Спасибо тебе, родной, и прости меня за то, что стала такой попрошайкой. Просить — даже у тебя — просто ужасно, и ужасно сидеть в этой избе и плакать оттого, что, работая по-лошадиному, никак не можешь заработать себе ни на стойло, ни на пойло. Кому нужна, кому полезна, кому приятна такая моя работа? Я все маму вспоминаю, Борис. Я помню ее очень хорошо, я вижу ее во сне почти каждую ночь. Наверное, она обо мне заботится — я все еще живу.

Когда я получила деньги, я, знаешь, купила себе телогрейку, юбку, тапочки, еще непременно куплю валенки, потом я за всю зиму заплатила за дрова, потом я немножечко купила из того, что на глаза попалось съедобного, и это немножечко все сразу съела, как Джек-лондоновский герой. Тебе, наверное, неинтересны все эти подробности?

Дорогой Борис, твои книги еще раз остались «дома», т. е. в Рязани. Я очень прошу тебя — создай небольшой книжный фонд для меня. Мне всегда нужно, чтобы у меня были твои книги, я бы их никогда не оставляла, но так приходится. <...>

Твоя Аля. 

 

Ада Федерольф. Рядом с Алей

 

<...> На том сенокосе в наше первое туруханское лето Але при­шлось тяжело. Болото, кочки. Травы, в обычном понимании слова, почти не было. Мелкий кустарник, высокая жёсткая осо­ка и громадные зонтичные растения в рост человека, напоми­нающие наш укроп. Стволы-дудки этих зонтичных были в три пальца толщиной и довольно легко ломались. Из-под кочек вылетали тучи комаров и мошек, против которых не было средств, кроме ситцевого накомарника, плохо пропускавшего воздух и хорошо – мошку. Местные жители мазались нефтью или солидолом, но на острове у косарей этого не было.

Через некоторое время опухало лицо, руки и, хоть это было очень неприятно, кожа дубела и становилась менее чувстви­тельной. Жили в плохой, обтрёпанной палатке, питались хле­бом, кипятком и сваренной на костре пшённой кашей, слегка заправленной растительным маслом. Всего этого было мало, и уже через неделю один из косцов поехал на той же лодчонке через Енисей добывать ещё одну порцию хлеба. Денег своих ни у кого не было, а школа считала каждую копейку.

Я уходила в свою аэропортовскую столовую в пять-шесть часов утра по тёмному ещё поселку и затем шла около пяти километров полем. Уже в октябре мой путь был занесён сне­гом, я проваливалась в сугробы и, с трудом ориентируясь на какой-либо предмет, дерево или огонёк, доходила до места.

Мне удалось снять себе и Але угол в маленькой избёнке на окраине ТУруханска, у мрачной старухи Зубаревой.

Марфа Зубарева, по-местному Зубариха, с высокая старуха с сильными и жилистыми руками, злая и невероятно работящая. Приехала она с партией раскулаченных со своей дочерью Наташей, молодой молчаливой и не очень привлекательной девушкой. Зубариха была несловоохотлива и на всякие расспросы отвечала уклончиво, с недоверием и подозрительностью поглядывая на собеседника. Попала она сперва ещё дальше на север, в поселок Янов Стан, где тогда находилась какая-то геологоразведочная экспедиция. Пристроилась бабка в уборщицы и прачкой и, оглядевшись, поняла, что жить ей с дочерью негде, так как экспедиция была засекреченной и бабку жить пустить не могли, а кругом были низкие, наскоро построенные халупы охотников, мало интересовавшихся благоустройством своего жилья. Было бы где ночевать...

Репутацию честного человека Зубариха заработала почти сразу же, получив в стирку ворох грязного белья и заношен­ных до блеска брюк. В кармане одних она обнаружила перевязанную пачку крупных купюр. В хате никого не было, и, перестирав бельё, она заставила первого пришедшего пересчитать деньги и расписаться в получении и тем заслужила полное доверие всех и разрешение пользоваться в их отсутствие ездовыми собаками и инвентарём. Время было зимнее, и бабка повалила и свезла на собаках достаточное количество стволов, чтобы построить хатёнку, и даже ухитрилась, набрав по посёл­ку кирпичей и обломков, сложить подобие печки. Но сложить её с внутренними ходами не сумела, и топилась печь навылет, обогревая хатёнку только во время топки и промерзая к утру.

Как и когда попала Зубариха в Туруханск, где она снова сво­ими руками построила за один сезон избёнку, которая так же топилась навылет, мы не знали, но избёнку она эту продала каким-то приезжим и построила третью по счету избу, с про­сторными сенями, тремя оконцами, тесовой крышей и завалинкой. Печника не было, и снова, уже из хорошего кирпича, бабка сложила печь, которая обогревала только во время топки. И вот в эту-то избу бабка пустила нас жить по приезде.

Наше устройство у Зубарихи объяснялось тем, что бабка сама была ссыльной, а хатёнка была за пределами границы самого Туруханска, в так называемом «рабочем поселке»,  где всё было много проще.

В доме тепло было только рядом с топящейся печью, у которой мы пристроили топчан для Али с тощим сенным матрасом. Я устроилась недалеко от дверей у стены, которая за ночь покрывалась изморозью, и, бывало, к утру волосы примерзали к стене. Семья старухи, дочь с мужем и пятью детьми, жила неподалеку, а у старухи в избе жил внук Генка — прелестный мальчик шести лет, совершенно неразвитой, но простодушный и весёлый. В сильные морозы в избу пускали ездовую собаку Розу.

Зубариха приняла нас жить явно по причине моей работы в столовой, где, по её расчётам, я должна была подворовывать, собирать куски и приносить их домой. Аля со старухой очень скоро нашла общий язык, о чём-то рассказывала ей, сидя за самоваром. Чай пили по-северному, по-рыбацки – без сахара. Просто хлебали кипяток, заедая его чёрными сухарями или хлебом с солёной тюлькой.

Когда мы обе бывали дома и было не очень холодно, ходили гулять по посёлку, присматривались к лицам, прислушивались к местному говору. Прогулка заканчивалась на крутом берегу Енисея уже за околицей. Там мы не боялись быть услышанными, и Аля рассказывала о матери, об отце, о его работе, о своей юности во Франции, а затем о своей жизни в Москве у тёти Лили, которая всячески её поддерживала и в дальнейшем писала (не боясь!) длинные письма и присылала бумагу, книги и тёплые вещи.

Помимо Е.Я. Эфрон Але писала одно время писательница Татьяна Сергеевна Сикорская, бывшая в Елабуге вместе с Мариной Цветаевой, но её вынудили отказаться от переписки. Тогда Але начала писать жена её сына, Вадима Сикорского. Письма Б.Л. Пастернака были всегда праздником для Али. Он писал до востребования. Как только на почте появлялся конверт, надписанный его характерным почерком, где буквы летели по строчкам, как ноты, с изящным прочерком, Аля радостно бежала домой, сперва читала письмо сама, потом перечитывала мне.

Аля очень гордилась этими письмами. Его письма уносили нас из туруханской избушки в недоступный нам, многозвучный мир...

Были письма от Аси – Анастасии Ивановны Цветаевой.

Я немного подкормилась остатками хлеба и супа в своей столовой, но денег ещё не заработала, Але и друзьям, с которыми она была на сенокосе за Енисеем, могла купить только чёрного хлеба и пшена. Об Але они рассказывали дружелюбно и с уважением; говорили, что она хорошо работала, во всём помогала, а по вечерам или в дождливую погоду развлекала всех рассказами. У Али был просто дар находить общий язык с самыми разными людьми и становиться их моральной поддержкой в трудных условиях.

На сенокосе случилось с ней несчастье. Тонкая заноза от ствола растения попала в глаз и осталась в его оболочке. К счастью, зрение не испортилось, но заноза давала о себе знать в дальнейшем. Мы обе были тогда намного моложе и потому, наверное, не ужаснулись, насколько такая заноза была опасной в условиях, где и врача-то настоящего не было, а об окулистах и не слыхивали.

Этот сенокос был боевым крещением в Алиной новой ссыльной жизни, и всё последующее уже не казалось таким страшным. Да к тому же за плечами был лагерь.

Итак, мы обе зацепились в Туруханске, имели какой-то угол, где нас прописали, и ненадёжную, трудную, плохо оплачиваемую, но – работу. Дождавшись возвращения Али в той же лодчонке через Енисей, я с гордостью ввела её в нашу жалкую избёнку, показала топчан в углу у холодной печки. Это было подобие дома, и даже семьи!


Вернуться
Яндекс.Метрика