Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Вермель Филипп


Стихи и переводы Филиппа Вермеля


Слово об отце и об этой книге


Участием в издании этой книги я выполняю свой долг перед отцом - Филиппом Матвеевичем Вермелем.

Но я не специалист, способный дать квалифицированную оценку литературному наследию отца (моя более чем 50-летняя и продолжающаяся поныне трудовая жизнь посвящена преподаванию и научным исследованиям в области аграрной экономики), мне остается только сослаться на оценки других, естественно, более объективных, чем я, читателей. Ранее изданная мною книга "Ковш", повторившая название прижизненного сборника стихов, вызвала ряд откликов.

В рецензии И. Вакуровой говорится: "Каждое из стихотворений кажется воздушным, как легкий туман поутру... Автор - талантливый продолжатель типичной для русской поэзии пейзажной лирики, в том числе и городской". После выхода в свет книги я получил доброжелательные письма-отклики многих читателей. Преподаватель Костромской сельскохозяйственной академии Н. Аристова пишет: "Стихи Вашего отца - это ветер из другой эпохи. Почему ветер? Знаете, когда прочла первое стихотворение, захотелось дальше читать, такое ощущение чистоты и искренности, что образ легкого, свежего бриза напрашивается сам собой". Чистотой и искренностью жива моя память об отце. И мне отрадно, что я не одинок - есть люди, у которых стихи отца вызывают то же ощущение.

В 1963 году моя мать Фаина Исааковна Вермель, имевшая филологическое образование и опыт редакторской работы, подготовила предисловие для рукописного сборника стихов отца, переданного в литературный архив.

Вот выдержки из ее предисловия.

"Филипп Матвеевич Вермель родился 2 января 1898 года в Москве. В 1916 году окончил классическую гимназию Флерова и был принят на историко-филологический факультет Московского университета.

В гимназии, где учился Ф.М. Вермель, был литературный кружок под руководством учителя словесности, дававшего полную свободу проявлениям интересов своих воспитанников. Там велись жаркие споры об искусстве. Многие из участников этого кружка впоследствии проявили себя в литературе и искусстве. Среди них - литературовед Г.О. Винокур, с которым Филиппа Матвеевича с юношеских лет до конца жизни связывала задушевная дружба.

Ростом Филипп Вермель был невысок и всегда казался моложе своих лет. Худенький, узкоплечий и сутуловатый. Глаза живые, зеленовато-серые. Волосы светлые, волнистые, с серебряным отливом. Улыбка красиво очерченных губ озаряла лицо. Шагал он быстро, пружинящей походкой, точно отталкиваясь от земли, и слегка склонив голову набок, будто прислушиваясь.

Знал он и читал наизусть много стихов, помнил целыми страницами Пушкина. Особенно любил лирические стихи Тютчева и Фета, восхищался Державиным.

Вскоре, не оторвав корней от символизма и от акмеизма, литературная молодежь потянулась за бунтарями-футуристами.

Старший брат Филиппа, Самуил Матвеевич Вермель, ученик Мейерхольда, способный актер, вовлек его, Винокура и других мальчишек в общество поэтов, художников и театральных деятелей левого направления.

Большое влияние на молодого поэта в этот период оказывает издатель футуристической литературы и критик Сергей Бобров. Филипп - деятельный его помощник в издательстве "Центрифуга". Он встречается с Давидом Бурлюком, Маяковским, Крученых и Василием Каменским, отыскивает сокровенный смысл в стихах Велимира Хлебникова, увлекается Борисом Пастернаком и Николаем Асеевым.

Среди написанного в г. Минске во время польской оккупации (Филипп Матвеевич прожил там около года в доме родителей своей невесты) - стихотворение "И лился свет", оно выражает основную тему его лирики - слияние с природой, растворение в ней. В то время он овладевает польским языком, читает и переводит стихи Мицкевича, с которым не расстается до конца своей жизни.

После присоединения Белоруссии к России Филипп Матвеевич возвращается в Москву, работает в библиотеке военного учреждения ЦУПВОСО, затем переходит в библиотеку председателя Реввоенсовета, где имеет широкую возможность читать новинки иностранной литературы.

Ои находится среди культурных и образованных людей, примерно своего возраста. Об этом - в стихотворении "Библиотека РВС".

В 1923 году выходит книжка стихов Филиппа Матвеевича в издательстве "Дельфин" под названием "Ковш". В 1925 году он выпускает альманах "Чет и нечет" со статьей Винокура и стихами Чичерина, Горнунга, где помещает несколько своих стихотворений и критический очерк. Вступительная статья также принадлежит ему. В этой связи написаны шуточные стихи, посвященные Г.О. Винокуру, "Чет и нечет". Позднее в печати появлялись некоторые его переводы из Байрона, Верлсна, Мицкевича.

Проработав до 1927 года в библиотеке РВС, Филипп Матвеевич короткий срок пробыл в библиотеке Главкоицесскома, куда перешли его бывшие сослуживцы, а затем начинает работать редактором англо-американского сектора в ТАСС, откуда увольняется в начале 1937 года. Он принимает участие в составлении англо-русского словаря, работает по договору с издательством "Academia" над сборником переводов "Лирика Мицкевича", который сдан в печать, набран, но не выпущен в свет из-за ареста автора большинства переводов и составителя Вермеля, последовавшего в марте 1938 года.

Перевод "Папа Тадеуша" ои не успел окончить.

В своем творчестве зрелого периода Филипп Вермель продолжает традиции русской классической лирики. В его переводах четкость и ясность выражения достигается упорной работой над словом. С непревзойденным искусством применяет паузник для передачи на русский язык звучания силлабического стиха".

Основная часть предлагаемого вниманию читателей сборника содержит переводы польского поэта Адама Мицкевича. В литературном наследии моего отца, по моему убеждению, им принадлежит основное место, их без преувеличения можно назвать делом его жизни. О степени профессионализма этой его работы читатели могут судить по включенному в эту книгу вступительному слову Ф.М. Вермеля на совещании в издательстве "Academia" 10 июня 1937 г., состоявшемся накануне сдачи в набор подготовленного им сборника произведений Л. Мицкевича. В сохранившемся черновом экземпляре в оглавлении названного сборника значатся переводы Пушкина (поэма "Будрыс и его сыновья"), Мея, Майкова, Берга, Бунина, Козлова, Голицына, Брюсова. Из современных переводчиков - Ф. Вермель, М. Теодорович и Ф. Симоненко.

Исходя из интересов большей близости к подлиннику, отец решился на повторный (после Пушкина!) перевод баллады "Дозор" (у Пушкина "Воевода").

Об оценке переводов отца специалистами можно судить по их выступлениям на упомянутом совещании в издательстве "Academia". Известный литературовед профессор Г.О. Винокур говорил: "При обсуждении перевода лирики перед нами стоят совершенно иные цели, чем при обсуждении эпических вещей. Особенность переводов Ф. Вермеля та, что когда читаешь их, то можно не заметить, что это переводы. Только хороший знаток заметит, что это перевод".

Поэт и литературовед Ю.И. Верховский сказал: "Сонеты "Добрый день" и "Гробница Потоцкой" мне кажутся лучшими. Что касается других лирических вещей, то переводы сделаны прекрасно. Педантически они, может быть, не так близки, но лирически они чрезвычайно близки. Если вы станете их сравнивать с прежними переводами, которых много и часть которых принадлежит таким поэтам, как Фет и Майков, то увидите, что переводы Ф.М. Вермеля очень близки к подлиннику".

Украинский поэт М.В. Рыльский в 1960 г. в письме- отзыве в Гослитиздат на переданную в издательство моей матерью Ф.И. Вермель рукопись писал: "Мое беглое знакомство с переводами даст мне возможность высказаться по этому поводу в общей форме. Вермель - это несомненно - любил поэзию Мицкевича, понимал и чувствовал ее. Есть много хорошего: лирические стихотворения, некоторые любовные сонеты ("Утро и вечер", "Воспоминание", "Охотник"), сонеты крымские ("Буря", "Могилы гарема"), некоторые баллады. Среди последних особенно удачен "Дозор". - а ведь его когда-то перевел Пушкин! Я, правда, высказывал, в свое время, еретическую мысль, что "Воевода" Пушкина не принадлежит к числу переводческих удач великого поэта, что это скорее перепев. Во всяком случае, "Дозор" Вермеля очень близок к "Cratam" Мицкевича по ритму, стилю и характеру. Этот перевод можно назвать превосходным".

Публикация переводов открывается в этой книге стихотворением Ф. Вермеля "Мицкевич".

С отцом я навсегда расстался 5 марта 1938 года во время его ареста, когда мне было 15, а ему 39 лет. Но и сегодня, через шесть десятилетий, он стоит передо мной. Как никто другой из встречавшихся в моей последующей жизни людей, он воспринимал все прекрасное в природе и в жизни. Во время прогулок с ним по аллеям зимнего Сокольнического парка, осенью - Останкинского, одетого "в багрец и золото", и во многих местах Подмосковья я видел, как он буквально сливался с природой. То же самое, вероятно, происходило с ним в горах Кавказа и в Крыму, где он бывал один. Не будучи верующим, отец любовался московскими и подмосковными храмами. Он хорошо играл на рояле, а в детстве и па виолончели (он оставил этот инструмент, чтобы, как он говорил, не быть дилетантом). Я в детстве засыпал, слыша в соседней комнате музыку. Отец играл на рояле, а мать пела. Л любимым исполнителем, концерты которого они постоянно посещали, был камерный певец профессор Анатолий Доливо. Часть его исключительно разнообразного репертуара можно было услышать и па домашних концертах. Отца отличала мягкость и деликатность в общении с людьми. Наш сосед по квартире в большом, построенном еще в начале века страховым обществом "Россия" доме на Сретенском бульваре, профессор ботаники Дмитрий Петрович Сырейщиков (бывший полный хозяин квартиры, впоследствии "уплотненной" многими жильцами) говорил: "Филипп Матвеевич - изящный человек".

Он был таким и в семье. Я помню то трогательное внимание, которое отец проявлял и к матери, и ко мне. Он тяжело переживал их развод, состоявшийся в 1933 году, инициатором которого была мать. Однако это трагическое для него и меня событие не сопровождалось никакими конфликтами. Все неизбежные вопросы, связанные с разделом жилья, имущества и т.п., решались в обстановке взаимного уважения и симпатии, которые моя мать по отношению к отцу сохранила до конца своей жизни. После ареста матери летом 1935 года (реабилитирована в 1956 году) мне пришлось в течение более двух лет жить в новой семье отца. Я был свидетелем его нежного отношения к новой жене - Ксении Александровне Ивановой- Вермель, к дочери от второго брака Нине, которой к моменту ареста отца было всего полтора года.

Он обладал превосходной памятью и часто читал наизусть стихи русских поэтов и - в подлиннике - Байрона, Верлена, Гейне, Мицкевича. Отец хорошо знал и высоко ценил поэтов древнего мира, особенно Гомера и Вергилия.

К сожалению, значительную часть своего времени, за исключением последнего года, отцу приходилось отдавать службе в государственных учреждениях. На эту зарплату и жила семья. В течение восьми лет он работал редактором в англо-американском секторе ТАСС, обрабатывал огромный поток информации. Я ни разу не слышал от него осуждения того строя, в условиях которого мы жили. Но такие трагические события, как расстрел поэта Николая Гумилева, острой болью отзывались в его сердце. Я не раз слышал от него, несомненно, относящуюся к действиям власть предержащих, фразу: "Цель не оправдывает средства".

Он рассказывал мне, что во время НЭПа работал библиографом и для комплектования служебной библиотеки покупал книги в частных магазинах. Там ему предлагали выписать счет на сумму, превышающую фактически уплаченную. Такие предложения встречали его категорический отказ. Как-то при мне в трамвае, к удивлению кондуктора, он передал ему кошелек с деньгами, найденный на сиденье.

В последний период работы в ТАСС отца вызвал сотрудник НКВД и предложил быть осведомителем, так как "аппарат ТАСС засорен". Отец категорически отказался, мотивируя тем, что такая роль не соответствует его характеру. Его собеседник сказал примерно следующее: "Вас зря это шокирует. И я раньше писал стихи". В ответ на повторный отказ отцу дали понять, что ему, вероятно, придется уехать из Москвы и была обещана новая встреча при других обстоятельствах. Отец ответил: "Очень жаль", но своего решения не изменил.

Последнее трагическое свидетельство о твердых жизненных принципах своего отца я получил, знакомясь с его следственным делом в Государственном архиве Российской Федерации (дело № П25645).

В деле я нашел единственный, небольшой по объему, обвинительный документ: протокол допроса. В нем обвиняемый безоговорочно признавался в том, что в 20-х годах двумя сотрудниками секретариата Л. Троцкого, где работал библиографом, был завербован в агенты немецкой разведки, что он обрабатывал литературные троцкистские материалы, получал за это деньги из фонда секретариата, а в 1935 году был завербован соседом по квартире, персом по национальности (его фамилия Ашури), в агенты английской разведки и передавал (в протоколе не сказано, когда и кому) данные ТАСС о советской промышленности и транспорте. Меня как громом поразили эти признания. Я отчетливо помнил убежденность, с которой отец, прощаясь со своей женой Ксенией Александровной и со мною, сказал, что его арест - недоразумение и он не сомневается, что будет оправдан. А содержание признаний, даже па первый взгляд, показалось абсурдным. Сосед по квартире, которого я хорошо помню (его взяли за несколько дней до ареста отца), работал в издательстве и иллюстрировал книги персидского поэта - эмигранта Гасема Лахути (тепло принятого в СССР). Его общение с отцом ограничивалось тем, что он изредка пользовался телефоном, который был только в нашей комнате. В ТАСС отец работал в англо-американском секторе и ни к какой промышленной и транспортной информации доступа не имел.

Этот обвинительный протокол был впоследствии, в 1955 - 1956 годах, опровергнут при пересмотре дела, и отец реабилитирован. Оказалось, что в следственных делах мнимых "вербовщиков" его фамилия не проходила, а сами они в шпионаже не обвинялись. Издания, где в выходных данных значилась фамилия отца, криминала не содержали. Из трех работников НКВД, которые, по заключению Верховного Суда, сфабриковали обвинение, двое были осуждены. Третий - уволенный из органов НКВД, хотя и не сообщил на допросе в 1955 году о том, что отца пытали, а также сослался на свое минимальное участие в этом деле, признал, что в то время руководство требовало только обвинительных материалов и следователи такие материалы фабриковали. Отец, вероятно, пришел к выводу о невозможности добиться объективного отношения к себе и неизбежности своей гибели. Но для меня примечательно то, что на этом роковом для него допросе он не назвал ни одной фамилии своих родных и знакомых и, таким образом, не стал виновником новых трагедий.

Хочется надеяться, что читатели найдут в этой книге подтверждение моей оценки личности отца.

В заключение я считаю своим приятным долгом повторно выразить глубокую благодарность Виктору Борисовичу Зильберквиту за подготовку к печати первого посмертного издания книги моего отца "Ковш" (1997 г.). Евгению Львовичу Храмову за консультации по содержанию сборника и Семену Самуиловичу Виленскому за его многогранную работу по подготовке и осуществлению данного издания.

Дмитрий Вермель

СТИХИ (1916-1938)

* * *

Отразился в чистом небе
Дней спокойных легкий ход,
Потому-то белый лебедь
В сини медленно плывет.

 

Потому-то в неге сонной
Распластался небосклон,
Как мечтой завороженный,
О грядущем грезит он.

 

И плывут ручные звери,
Львы н птицы - облака.
Но спокойствию не верит
Прозорливая тоска.

 

И природа чутко ловит
Каждый звук души моей,
И незримо хмурит брови
В небесах и меж ветвей.

 

Гаснет день. Закатом гневным
И тоской опалены,
Тучи гроз и бурь душевных
Мне грозятся с вышины.

 

И проходят вереницы
Бесконечных облаков,
Как печальные страницы
Переменчивых годов.
1924

 

* * *

Сразу потемнели
Горы - мрак кругом.
Из сырых ущелий
Тянет холодком.

 

Словно беспокоясь
И теряя цель,
Неуклюжий поезд
Врезался в туннель.

 

Гулко прогрохочет
И опять ползет,
Терпеливо точит
К морю темный ход.

 

Жалкий, ненавистный,
Медленный червяк,
Пусть тебя притиснет
И раздавит мрак.

 

Пусть скалу обрушит
На тебя обвал,
Чтобы лязг твой душу
Гор не возмущал.

 

- Здесь и крик потонет
Средь сырых громад
В заунывном стоне
Плакальщиц-цикад.

 

Сочи. 1924

 

ИЗ АДАМА МИЦКЕВИЧА

 

ДОБРЫЙ ДЕНЬ

Прелестный день.Будить не смею… Добрый день!
Наполовину дух твой веет в сферах рая,
Наполовину здесь, ланиты оживляя,
Как солнце, что ушло не все под тучки тень.

 

Уже вздохнула... Взгляд блеснул... Проснуться лень,
Но веки яркий свет тревожит, сон сгоняя,
У губок вертится шалунья-муха злая,
В окне - лучи, с тобой я рядом… Добрый день!

 

Я нежный "добрый день" принес, но усыпленной
Был красотой смущен, хочу я прежде знать,
Встаешь приветливой ли, бодрой, благосклонной,

 

Ужели руку мне нельзя поцеловать?
Мне отойти? - Иду. Вот платье, друг мой сонный,
Ты выходи, чтоб мог я "добрый день" сказать.

 

 

СПОКОЙНОЙ НОЧИ

 

Спокойной ночи. Час настал для разлучснья,
Пусть тишь лазурная возьмет тебя в полон,
Пусть отдохнут от слез глаза твои, пусть сон
Вольет в тебя покой и умиротворенье.

 

Спокойной ночи. Пусть речей и ласк мгновенья
Звучат в твоей душе и нежит слух их звон.
Когда же будет ум дремотой затемнен,
Пусть образ мой твое окрасит сновиденье.

 

Спокойной ночи. Раз взгляну еще в глаза я,
Ты хочешь слуг позвать... Постой... Позволь мне грудь
Поцеловать…Увы, объятья отклоняя,

 

Бежишь... Спокойной... Ах, ты хочешь дверь замкнуть,
Уж заперлась... Сквозь дверь проститься...
Повторяя - спокойной ночи, я б не дал тебе заснуть.

Вернуться
Яндекс.Метрика