Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства


Собибор. Восстание в лагере смерти


Глава 4. Подготовка восстания


Итак, 22 сентября 1943 года в Собибор прибыл эшелон, доставивший из Минского трудового лагеря СС две тысячи за­ключенных. В их числе была группа из шестисот военнопленных и среди них - лейтенант Александр Печерский. Он пишет

«Давая задний ход, паровоз втолкнул наш состав во двор, тщательно загороженный колючей проволокой, и высокие ворота тотчас же захлопнулись.

Исстрадавшиеся, обессиленные люди, шатаясь, вышли на площадку. Нас повели через барак, в котором отбирали узлы, чемоданы. <...> Всех повели дальше на большую площадку. Из стоящего вблизи белого домика вышли несколько немецких офицеров. В руках у каждого была плеть.

Шедший впереди толстый, огромного роста обершарфюрер СС Гомерский пристально посмотрел на нас и, помахивая плетью, крикнул:

- Столяры и плотники - одиночки, два шага вперед! Вышла группа около восьмидесяти человек, преимущественно военнопленных, в том числе и я. [В интервью Юлиусу Шелвису Печерский предположил, что после недавнего расстрела 72 голландцев немцы испытывали недостаток в рабочей силе и потому оставили в лагере 80 узников.] Всем нам начальник первого сектора обершарфюрер Карл Френцель приказал пройти во второй огороженный двор. Затем нас направили в один из бараков. Пришлось размещаться на голых нарах - даже соломы на них не было.

Примерно через час я вышел во двор лагеря. Многие товарищи из нашей группы завязали беседы со старыми лагерниками. Один из них - пожилой человек с одутловатым, землистым лицом - подошел ко мне и сказал:

- Давайте познакомимся. Мое имя Леон Фельдгендлер.

Я пожал его руку и спросил:

- Скажите, какие здесь порядки?

- Порядки? - улыбнулся он с горечью. - Должно быть, такие же, как и в других лагерях. В шесть утра гонят на работу. Рабочий день шестнадцать часов. В двадцать два часа отбой. С охраной не разговаривать. К проволоке не подходить, иначе расстрел. Первый сектор, где мы находимся, существует свыше года. Здесь нас около пятисот человек, отовсюду - из Польши, Франции, Чехословакии, Голландии и других стран. А из России только вас привезли, впервые.

- А что это горит там? - я показал на багровое пламя, видневшееся в стороне от лагеря, на расстоянии не более полукилометра.

Леон осмотрелся по сторонам, взглянул пытливо на меня и тихо ответил:

- Не смотрите туда, запрещено. Это горят трупы ваших товарищей по эшелону.

- Как?! - воскликнул я, почувствовав, как леденящий холодок пополз у меня по спине. - И женщин, и детей?

- Да, всех, - дрогнувшим голосом ответил Леон. - Почти каждый день по две тысячи человек прибывают сюда из разных стран и все они немедленно умерщвляются. На этом маленьком клочке земли, не более десяти гектаров, гитлеровцы убили свыше полумиллиона детей, женщин, мужчин... Какие изверги! И как хладнокровно, обдуманно делают они это... Неужели эти людоеды останутся безнаказанными?! Где Бог, почему он не поразит их громом и молнией?!

Голос Леона дрогнул, из его глаз по широким морщинам щек текли слезы.

В эту ночь, лежа на нарах, я долго не мог уснуть. Перед моими глазами стояли товарищи по эшелону, я видел своих соседей по вагону - трехлетнюю синеглазую Нелю и ее мать - худенькую двадцатилетнюю женщину с почти совсем поседевшими волосами. <...>

Неля... Значит, и ее, и ростовчан из этого эшелона - Льва Сраговича, Бориса Эстрина, и тысячи других - детей, женщин, стариков?.. Мстить, мстить им беспощадно!.. Да, но чтобы отомстить, надо бежать из лагеря, бежать как можно скорее. <...>

То решение, к которому я пришел уже давно, в прежнем лагере, вместе со своим другом Лейтманом и некоторыми другими, теперь окончательно у меня окрепло, завладело всеми моими мыслями и чувствами. Восемь месяцев томился я перед этим в Минском лагере, и за это время у меня возникла крепкая товарищеская связь со многими из тех, кто сейчас был со мной в Собиборе. Но надо было прислушаться, присмотреться к людям и к обстановке в этом лагере. <...>

[Далее следует продолжение записей, которые Печерский тайно вел в лагере.]

27 сентября. С утра мы работали во дворе «Норд-лагеря». Один из моих товарищей по эшелону, Александр Шубаев, по прозвищу Калимали, шепнул мне:

- Ты заметил, что почти все начальство ушло из лагеря?

- Да, но почему?

- Прибыл новый эшелон, и людей уже отправляют на смерть. Должно быть, сейчас начали…

У меня точно сердце оборвалось - в тот же миг я услышал полные мучительной тоски и ужаса вопли детей и женщин, которые сейчас же начали заглушаться неистовым гоготом гусей. <...>

Я чувствовал, что кровь закипела в моих жилах. Если бы сейчас здесь появился какой-нибудь немец, я бы убил его вот этой лопатой, которую держал в руках.

Ко мне подошли бледные, взволнованные Цибульский и Лейтман. Цибульский сказал:

- Саша, нельзя дальше терпеть, надо действовать, уничтожить охрану - и в лес. Он всего лишь в двухстах метрах от нас.

Я ответил:

- А часовые на вышках, а колючие изгороди, а заминированные поля? Конечно, бежать одному или нескольким легче, чем всем. Но надо сделать так, чтобы ни один из нас не остался здесь. Пусть часть людей не уцелеет при побеге, но те, кто спасется, будут мстить им.

- Но медлить нельзя, - настаивал Цибульский. - Ведь уже осень, а когда лес оголится и выпадет снег, в чаще трудно будет скрываться.

Я помолчал немного и сказал:

- Если верите мне, терпеливо ждите, не говорите никому ни слова. Придет время, я скажу, что нужно делать. <...>

[Аркадий Вайспапир пишет: «Саша понимал, что без помощи старых лагерников, хорошо знавших местные условия, осуществить побег будет невозможно».  Но и существовавшая в лагере подпольная организация нуждалась в военном руководителе. Старые лагерники сразу обратили внимание на Печерского. Вот что рассказывает об этом Семен Розенфельд: «Он [Печерский] был старше нас, на тринадцать лет старше меня. Он был очень развитый парень. <...> Он выделялся, он был высокий, красивый, и старые лагерники, которые были там по семнадцать месяцев, стали приглядываться к нам [совет­ским военнопленным], с кем можно иметь дело. Они заметили Печерского, поняли, что он офицер».]

29 сентября. <...> Когда стемнело, пришел ко мне Леон.

Мы сели во дворе на доски. Сначала он повел обыденные разговоры. Потом предупредил меня, что капо Бжецкий стал за мной следить, услышав мои слова о том, что «партизаны за нас действовать не будут».

[Накануне, 28 сентября, Печерский беседовал в бараке с заключенными и на вопрос одного из них «Почему же партизаны не освободят нас?» ответил: У партизан хватает своих дел. За нас действовать никто не будет».]

- А зачем за мной следить? - заметил я спокойно. - Ведь я не собираюсь ничего предпринимать…

Леон помолчал немного, потом сказал:

- Бежать отсюда очень трудно, почти что невозможно. Каждый сектор огорожен колючей проволокой высотой в три метра, затем идет заминированное поле шириной в пятнадцать метров, а за ним еще один ряд колючей проволоки. Не забудьте и о глубоком рве. Охрана примерно сто двадцать - сто тридцать человек, в том числе четырнадцать немецких офицеров, и резервная охрана за километр от лагеря - тоже человек сто двадцать. А если даже кому-то и удастся бежать, то остальным - смерть.

Я поднялся.

- О чем говорить? Ведь я же не замышляю побега.

- Обождите! - удержал меня Леон. - Давайте поговорим откровенно. Поймите, если из лагеря убежит хоть один человек, то всех остальных уничтожат... Каждый является как бы заложником за другого. Ведь вы - советские люди, о вас так много говорят, неужели вы допустите, чтобы из-за спасения нескольких человек уничтожили весь лагерь... Нас много таких, кто постоянно мечтает о побеге, но мы не знаем, как это сделать. Нам как воздух нужен человек, который вывел бы нас отсюда. Мы выполним все, что он скажет.

Придвинувшись еще ближе ко мне, он добавил тихо:

- Я пришел к вам по важному делу. Мне товарищи поручили просить вас, чтобы вы взяли на себя руководство нашей группой. Люди верят вам чуть ли не с первого дня вашего пребывания в лагере. О вас много рассказывают прибывшие с вами советские люди, случай с Френцелем, когда вы кололи дрова, хорошо известен всем.

Я пристально взглянул на Леона: не предатель ли он? Но взор его был открытым, прямым. Я вспомнил его волнение, когда он рассказывал о гибели людей на „фабрике смерти". Да и выбора у меня не было - приходилось идти на риск.

- Скажите, Леон, - спросил я, - почему раньше не было попытки побега?

- Людям не дано было времени для этого. Из железнодорожных вагонов они шли прямо в газовые камеры. Их привозили сюда по восемьдесят - сто человек в каждом вагоне, без еды, без воды, без воздуха, все были наполовину задушенными от жары, с маленькими детьми и стариками. Некоторые умирали по дороге. Эти люди не могли оказать сопротивления. А люди из Голландии и других западных стран, которых привозили сюда в вагонах первого класса, верили, что их привезли „на работу", и только в последний момент, когда было уже слишком поздно, они начинали понимать, что „баня" - вовсе не баня, что вода - это газ… О сопротивлении могли думать только те, которые не шли прямо от железнодорожной платформы в газовые камеры. Это мы, которые временно оставлены в живых. Мы, которые могли хоть немного прийти в себя. Но, к сожалению, таких немного. Поймите, психологическая подавленность человека почти равносильна смерти.

Были попытки, - продолжал Леон, - но они все проваливались или отпадали как нереальные. Ведь вам рассказывали о голландцах. Их предали. И даже художника Макса ван Дама, когда он закончил последний портрет эсэсовца, - тоже убили. Вы учтите, что здесь существует закон коллективной ответственности за каждый индивидуальный побег или попытку побега. Этот террористический метод угнетающе действует на некоторых узников. Были случаи, когда заключенные, страшась репрессий, высматривали тех, которых подозревали в принятии решения о побеге, и могли предать их».

Прервем здесь разговор А. Печерского и Л. Фельдгендлера и приведем выдержку из книги израильского историка Холокоста Ицхака Арада, которая дополняет сказанное Леоном.

«С момента выхода „транспорта" заключенных на перрон Собибора и до полного уничтожения в газовых камерах проходило не более полутора часов, а иногда и меньше. Какое-то время отнимало разделение на мужчин, женщин и детей. Всем приказывали раздеться, сдать дорогие вещи, у женщин стригли волосы, и потом всех вели в душевые, бывшие не чем иным, как газовыми камерами. Все это проделывалось бегом, под градом ударов, под крики и выстрелы эсэсовцев и украинцев и лай их собак. Внезапность, скорость, с какой все происходило, непрерывный бег, сама атмосфера террора приводила людей в шок, не позволяя им задуматься о происходящем и предпринять хоть что-то для сопротивления…»

И еще - свидетельство бывшего узника Собибора Ицхака Лихтмана:

«Мы никогда не слышали о Собиборе. Немцам удалось замаскировать этот лагерь смерти лучше, чем Белжец, о котором все же ходили слухи с марта месяца.

Поезд сошел на боковую ветку, пересекая сосновый бор. Мы въезжали в ворота лагеря группами по три - четыре вагона. С шумом распахнулись двери. Свежий воздух и запах сосен взбодрили нас. Но после этого все начало происходить, как в кошмарном сне: все шло с такой скоростью, что мы потеряли всякую способность соображать, трезво оценивать происходящее. «Быстро! Быстро! Выходить! Выходить! Направо! Налево!» - эсэсовцы орали как сумасшедшие. Я крепко сжал руку моего пятилетнего сына. Один из украинцев вырвал его у меня, мною овладел страх, что он убьет его, но тут я увидел, как ребенка подхватила моя жена, и успокоился. Я не попрощался с ними, был уверен, что в скором времени мы увидимся снова».

Продолжим рассказ А. Печерского:

« - Как заминированы поля? В шахматном порядке? - спросил я Леона.

- Да. Я знаю это точно, потому что наши лагерники выкапывали ямки для мин.

- А какое расстояние между минами?

- Полтора метра. Их соединяет натянутая проволока.

- Скажите, что это за полуразрушенное двухэтажное здание по ту сторону проволочного заграждения?

- Там когда-то была мельница.

- А в этом здании не может быть замаскированный наблюдательный пункт?

- Зачем? Здесь же не фронт.

- Это неважно. Хотя бы для наблюдения за лагерем.

- Не знаю, - ответил Леон.

- А вы обратили внимание, что своей охране немцы не доверяют. Вот, например: когда охранники идут в караул, им в строю выдают патроны. При смене караула охранники друг другу передают обоймы. Это довольно странно и непонятно. Из кого состоит охрана?

- Вся охрана состоит из солдат оккупированных стран, поэтому немцы им не особенно доверяют.

- Я попрошу вас, - сказал я, - поставить своих людей, чтобы круглосуточно наблюдать за разрушенной мельницей. Это очень важно - знать, происходит ли там какое-либо движение или смена людей, особенно ночью. Вести наблюдение можно через щели чердака столярной мастерской, если, конечно, там имеется свой человек. Кроме того, по мере возможности продолжайте наблюдения за охраной.

- В отношении охраны вы правильно подметили, - сказал Леон, - они патроны держат на коммутаторе, где сидит немец, и в караульном помещении у центральных ворот. В случае тревоги патроны сразу раздадут. А за мельницей завтра начнем наблюдение.

- Мне надо держать с вами связь. Как это сделать, чтобы не возбудить подозрений? Не устроить ли так: вы познакомите меня с какой-нибудь девушкой, не знающей русского языка, и я стану бывать у нее в женском бараке под предлогом ухаживания. Вы будете приходить туда как переводчик. С вами я буду говорить по-русски обо всем, что нужно. Согласны?

- Да. Но с кем познакомить вас?

- Я вчера заметил там девушку с каштановыми волосами. Она курит. Подруги называли ее каким-то именем, похожим на Люка.

- А, знаю, знаю. Она из Голландии, по-русски не понимает ни слова. Значит, мы смело можем разговаривать при ней.

Не откладывая этого дела, я, Лейтман и Леон отправились в женский барак.

Как ни уставали люди от непосильного труда, от голодной каторжной жизни, они стремились видеться друг с другом, украдкой от немецких офицеров. Когда поздним вечером мы вошли в женский барак, там было несколько мужчин-лагерников.

- Люка, иди сюда, - позвал Леон худощавую, стройную девушку. - Вот эти русские хотят познакомиться с тобой.

Девушка внимательно взглянула на меня, потом на изможденное, с впалыми глазами лицо Лейтмана. Она крепко пожала нам руки. <...>

[Печерский и Люка подружились. В интервью, которое А. Печерский в 1980 году дал Томасу Блатту, он говорит о ней: «Люке было тогда восемнадцать лет. Очень тонкая и интеллигентная девушка. Хотя… я ее знал только две недели, я ее никогда не забуду. <...> Она была моим вдохновением. Сначала наше общение было затруднено из-за разных языков, но вскоре мы научились понимать друг друга без посторонней помощи. За несколько минут до начала осуществления нашего плана я рассказал ей все. Она дала мне рубашку и сказала: „Это рубашка тебе на удачу. Надень ее сейчас". Я надел. Сейчас эта рубашка находится в музее. Я потерял Люку в суматохе восстания и никогда ее больше не встретил». Истинные имя и фамилия Люки - Гертруда Попертс.]

2 октября. В этот день мы работали в четвертом секторе, когда прибыл очередной эшелон для уничтожения. Все офицеры ушли. Я, Шубаев, Розенфельд, Вайспапир и Цибульский зашли за угол барака. Оттуда сквозь ветки замаскированных проволочных заграждений был виден третий сектор, где находились „бани" - газовые камеры, и в это время мы услышали страшный детский крик «Мама…», от которого кровь застыла в жилах.

Мы не могли смотреть друг другу в глаза, нам было стыдно за свое бессилие, мы сжимали в руках лопаты, стиснув зубы.

В тот момент у всех была одна мысль - не только бежать для спасения своей жизни, но и уничтожить этих гадов. <...>

7 октября. Вечером, после работы, я разговаривал с Леоном.

- У меня два плана, - сказал я. - Изложу вам пока только первый вариант. Второй еще недостаточно продуман, нужны дополнительные сведения. Скажите, кроме общей охраны лагеря ставят ли где-нибудь еще и другую?

- Днем - нет. А на ночь выставляют два пулемета и охрану около офицерского домика, и еще за проволочным ограждением ходят дополнительные патрули. Кроме того, учтите, что после неудачной попытки восстания в Треблинке возле оружейного склада дежурит автомашина.

- Есть ли у вас во всех мастерских и во втором секторе свои люди, на которых можно положиться?

- Есть, есть. Вы только скажите, кому что делать.

- Хорошо. Наш первый вариант, который я разработал с Лейтманом, такой. Столярная мастерская всего в пяти метрах от проволочного заграждения. Дальше идут четыре метра с тремя рядами проволоки и пятнадцать метров заминированного поля, еще четыре метра за ним. Надо еще прибавить семь метров - расстояние от стены до печки внутри столярной. Стало быть, надо делать подкоп длиной в тридцать пять метров. Копать на глубине восемьдесят сантиметров: ниже нельзя - встретим воду, а выше тоже не годится - попадутся мины.

- А при чем тут печь в мастерской?

- При том, что копать нужно именно от нее: там пол обит железом, и если даже немцы заподозрят что-то и начнут стучать по полу, то не будет слышно звука пустоты.

- Куда же девать землю?

- Землю прятать под пол мастерской. Часть ее можно ссыпать на чердаке. Всего придется вынуть около двадцати кубометров. Копать ночью. Выделить знающего человека, чтобы подкоп не уклонился от намеченной линии. На всю эту работу потребуется дней двенадцать. Но этот план имеет свои недостатки и, мне кажется, существенные.

- А в чем же вы видите его недостатки?

- Плохо то, что потребуется очень много времени, чтобы через подкоп длиной тридцать метров проползли, один за другим, шестьсот человек. Да и не только проползли, но чтобы и дальше пробрались незаметно. Очень боюсь, что не успеем мы это сделать за шесть часов - с одиннадцати ночи до пяти утра. А самое главное: если принять этот план, мы не достигнем одной из наших целей - не уничтожим немцев. Но все же посоветуйтесь с вашими людьми.

- Хорошо.

- Нужно послать меня, - продолжил я, - под каким-либо предлогом в барак, где проживает охрана. Я хочу сам проверить, если это возможно, действительно ли у них нет патронов. Или в бараке у дневального или дежурного стоят ящики с патронами.

- Постараемся, - ответил Леон.

- Вот еще что: изготовьте в кузнице штук семьдесят ножей. Я раздам их ребятам. В случае если наш заговор будет обнаружен, живыми врагу не дадимся. Кроме того, устройте меня и Лейтмана в столярную мастерскую. Оттуда нам легче будет руководить подготовкой к побегу.

- Думаю, что мне удастся все это.... Пока до свидания. Пора возвращаться в барак».

Аркадий Вайспапир рассказывает еще об одном варианте плана побега:

«… Я, Саша Шубаев и Семен Мазуркевич разработали следующий план побега. Уборная лагеря находилась вблизи колючей проволоки, недалеко от угла лагеря, примыкающего к домикам немцев. Мы решили на ночь остаться в уборной. С наступлением темноты разрезать проволоку напротив уборной, обождать пока пройдет патруль, наброситься на него, обезвредить и по дорожке между проволокой и минным полем, по которой двигался патруль, добраться до участка напротив офицерских домиков (мы рассчитывали, что на этом участке вряд ли уложены мины), перебраться через участок поля и, разрезав второй ряд проволоки, оказаться за лагерем. Вероятность успеха очень малая, если учесть, что лагерь хорошо освещался, и кроме патруля лагерь охранялся полицейскими на вышках.

Поэтому, когда Печерский предложил нам план коллективного побега, план с большей вероятностью успеха и возможностью спасти большее число людей, мы сразу согласились быть активными организаторами восстания».

Продолжаем рассказ Печерского:

«8 октября. Прибыл еще один эшелон - и так же хладнокровно, методично немцы истребили всех прибывших.

Утром, когда мы строились в колонну, старший рабочий столярной мастерской Янек [выполняя указание Леона] пришел за мной, Лейтманом и еще одним из нашей группы [и забрал нас в столярную мастерскую] для выполнения якобы срочного заказа.

9 октября. ...Ко мне внезапно подошел один из лагерников по имени Григорий и сообщил, что в эту ночь собираются бежать несколько человек. План их был такой: перерезать колючую проволоку вблизи уборной, проползти дальше и убить часового. Но они не учли грозного препятствия - заминированного поля. Они и не подумали о том, что за их побег жестоко поплатятся все оставшиеся. С большим трудом мне удалось убедить их не устраивать побега. В заключение я сказал:

- Мы не имеем права думать только о себе, нам, советским людям, верят, и... ждите. <...>

11 октября. Вечером, когда я был в кузнице, туда пришел капо Бжецкий. Был он долговязый, худой, правый глаз был у него прищуренный. У немцев он был как будто на хорошем счету. Но все же никто в лагере не слышал, чтобы он выдавал кого-нибудь, доносил начальству лагеря.

Когда мы остались наедине, Бжецкий сказал мне:

- Мне хотелось бы поговорить с вами. Вы, конечно, догадываетесь о чем? Должен признать, вы ведете себя очень осторожно. Но я знаю, что вам достаточно бросить два-три слова, чтобы взволновать всех. Ведь все знают не только то, что вы из Советского Союза, но и то, что вы пользуетесь большим влиянием среди прибывших вместе с вами. Вот, к примеру, несколько дней назад вы сказали в женском бараке о партизанах - и эти слова тотчас же разнеслись по всему лагерю.

- Вы сильно преувеличиваете мое влияние на товарищей.

- Нисколько. А кроме того, я знаю, что вы ведете агитацию через вашего друга Лейтмана. Он очень скрытно, но искусно агитирует, много рассказывает о жизни в Советском Союзе, а откуда ему подробно знать эту жизнь, как не от вас? Люди из Советского Союза вообще пользуются большим влиянием в лагере, а вы и Лейтман - особенно.

Бжецкий закурил и, затянувшись, сказал решительно:

- Будем откровенны. Вы редко бываете в бараках, вы никогда ни с кем не разговариваете… Саша, если бы я хотел вас выдать, я мог бы это сделать давным-давно. Я знаю, вы считаете меня низким человеком. Сейчас у меня нет ни времени, ни охоты разубеждать вас. Пусть так. Но я хочу жить. Я не верю им, что каповцев не убьют. Убьют, и еще как! Когда немцы будут ликвидировать лагерь, нас уничтожат вместе со всеми.

- Хорошо, что вы хоть это поняли. Но почему вы об этом говорите со мной?

- Я не могу не видеть того, что происходит. Все остальные только выполняют ваши распоряжения. Поймите меня: если каповцы будут с вами, это значительно облегчит вашу задачу. Немцы доверяют нам. У каждого из нас есть право передвижения по лагерю, кроме третьего сектора. Короче говоря, мы предлагаем вам союз.

- Кто это „мы"?

- Я и Чепик, капо банно-команды.

Я встал и прошелся несколько раз из угла в угол по кузнице.

- Бжецкий, - начал я, посмотрев ему прямо в лицо, - могли бы вы убить немца?

Он ответил не сразу.

- Если это нужно для пользы дела, мог бы.

- А если без пользы? Точно так же, как они сотнями тысяч уничтожают ваших братьев...

- Я не задумывался над этим…

- Спасибо за откровенность. Нам пора разойтись.

- Хорошо. Но еще раз прошу вас: подумайте о том, что я вам сказал.

Я ответил, что мне думать не о чем, попрощался и вышел. Однако именно то, что Бжецкий задумался, прежде чем ответить на мой вопрос об убийстве немца, заставило меня предположить, что, может быть, он действует не как провокатор. Провокатор согласился бы сразу. Помощь Бжецкого, несомненно, может сильно пригодиться. И в то же время опасно доверять ему.

„Надо посоветоваться с Лейтманом", - решил я. Лейтман - коммунист, старый подпольщик, варшавский рабочий, он был умелым, искусным агитатором, и все заключенные в Собиборе с первых же дней стали относиться к нему с уважением.

12 октября. <...> Вечером, после работы, в столярной мастерской собрались Лейтман, Янек, старший портной Юзеф, сапожник Якуб, Леон и еще двое.

На вахту в первом секторе на разных концах были поставлены советские военнопленные Алексей Вайцен, Ефим Литвиновский, Борис Табаринский и Наум Плотницкий, не спускавшие глаз с ворот первого сектора. Они получили приказ сразу сигнализировать, если заметят что-нибудь подозрительное.

Беседу с ними я начал с того, что передал им предложение Бжецкого и спросил, следует ли принять его в нашу группу. Посоветовавшись, решили принять. Тогда я послал одного из собравшихся за Бжецким. Вскоре он пришел.

Первый план - бежать через подкоп - был уже ранее обсужден и отвергнут как негодный. Поэтому я познакомил собравшихся со вторым планом, выработанным мной и Лейтманом.

Сегодня днем меня и еще одного столяра Янек послал в барак, где проживает охрана, для ремонта двух дверей, предварительно испорченных. Когда я вошел в одну из комнат, где никого не было, мой напарник подпирал дверь из коридора, а я в этот момент быстро осмотрел все то, что меня интересовало.

В комнате стояли пять кроватей, и в углу стоял шкаф, имевший пять отделений. Когда я открыл одну из дверец, то внутри увидел винтовку, на полочке лежал пустой патронташ, патронов нигде не оказалось. В другой комнате такая же картина. Возле места дневального у дверей я также ничего не заметил.

Значит, наблюдения наши оказались правильны, фашисты власовцам не доверяют, и большая часть охранников при спокойной ситуации в лагере патронов не имеет.

Значит, самое правильное решение - уничтожить командование, солдат оставить без руководства, и пока солдаты догадаются, что это побег, пока получат патроны, мы уже будем по ту сторону колючей проволоки.

- Бежать надо всем, - сказал я, - уничтожив предварительно всех немецких офицеров, поодиночке и быстро, в течение одного часа, чтобы они не успели обнаружить исчезновения своих и поднять тревогу. Наша задача заключается в том, чтобы все организовать без шума, чтобы как можно дольше не привлекать внимание эсэсовцев и охраны. Уничтожать их надо в мастерских, куда они будут вызваны под разными предлогами. Людей для уничтожения офицеров назначу я сам. Выполнить это надо так: после обеда, в три с половиной часа, Бжецкий под каким-нибудь предлогом поведет во второй сектор трех наших людей, которые должны будут убить там четырех офицеров. Янек отвечает за то, чтобы ни один человек не выходил из сектора до тех пор, пока я не дам сигнала к побегу. В четыре часа мы должны перерезать связь, проходящую через второй лагерь в помещение резервной охраны. Также в четыре часа начать уничтожение офицеров в первом секторе, приглашая их по одному в мастерские на примерку костюмов и обуви. В гараже должны быть повреждены двигатели находящихся там автомашин, чтобы нельзя было их использовать для вызова помощи или погони. Нужно постараться повредить двигатель бронемашины, стоящей у офицерского домика. Но если это трудно, то рисковать не стоит, так как она стоит на виду, и это могут заметить. В четыре с половиной часа Бжецкий выстраивает всех лагерников в колонну, якобы для работы, и они направляются к главным воротам.

В первые ряды колонны становятся люди из Советского Союза, которые по дороге должны овладеть оружейным складом, после чего незаметно пристроиться к колонне и, дойдя до ворот, снять часового и напасть на караульное помещение.

- А что, если побег будет обнаружен и охрана откроет стрельбу? - спросил озабоченно Янек. - Ведь немцы могут успеть перекрыть пулеметным огнем дорогу к воротам. Хорошо, если мы сможем захватить достаточно оружия, а если не удастся?

- На этот случай у нас есть второй вариант, - ответил я. - Вы знаете, что офицерский домик находится совсем близко к проволочному заграждению. Я думаю, что немцы либо совсем не заминировали подходы к домику, либо использовали только сигнальные мины, не представляющие опасности. [В интервью Юлиусу Шелвису Печерский сказал, что немцы должны были бояться попадания в окна домика осколков от мин при их срабатывании]. Таким образом, в этом месте легко будет прорвать проволочное ограждение. Мы выделим людей с ножницами, которые должны будут в том месте перерезать проволочное заграждение. Бегущие впереди должны будут забрасывать дорогу камнями, досками, чтобы подорвать мины. И еще: одновременно с построением колонны в первом секторе будет послан человек во второй сектор, для вывода оттуда женщин. Вот и все, - закончил я. - Есть ли какие-нибудь замечания или поправки?

Товарищами было внесено несколько предложений, но в целом план был принят.

Прощаясь, я предупредил: „Ни слова никому, хотя бы и самому близкому человеку. Малейшая неосторожность - погибнем не только мы, но и все".

13 октября. Мы опять собрались и окончательно решили бежать завтра - 14 октября. Перед тем как разойтись, я сказал всем:

- Учтите товарищи, мы не можем рассчитывать на чью-либо помощь. Линия фронта слишком далеко, приблизительно в районе Киева, связи с партизанами у нас нет, поэтому мы должны рассчитывать только на свои силы.

Всю эту ночь я и Лейтман не спали. Лежа рядом на нарах, мы советовались, уточняли план. Долго думали, кого послать во второй сектор. Я вспомнил лицо Бориса Цибульского у барака, когда мы услышали детский крик, и решил - только его, Бориса Цибульского, можно туда послать. После всего виденного и слышанного у него не дрогнет рука. Думали, какие меры принять в случае неожиданностей. В ту же ночь мы раздали ножи надежным людям».

На этом заканчивается та часть воспоминаний, которая относится к периоду подготовки восстания.

Исходя из прежнего опыта, руководители решили не посвящать охранников в план восстания и сократить до минимума число лагерников, посвященных в замысел восстания. Но все же каждый из десяти членов группы организаторов должен был известить о нем пять-шесть человек. Так что с самого начала о плане восстания и его сроке знали примерно восемьдесят человек. Остальные чувствовали, что «что-то назревает».

Серьезной проблемой с непредсказуемым риском было освобождение узников третьего лагеря. Уничтожить эсэсовцев третьего лагеря так, как это планировалось для первого и второго лагерей, было невозможно, ибо третий лагерь был полностью изолирован от остального лагеря. Более того, если эсэсовцы третьего лагеря узнают о восстании, они бросятся с оружием на помощь своим. Поэтому подпольному комитету пришлось с сожалением признать, что нет никакой возможности освободить узников третьего лагеря.

Приведем отрывок из воспоминаний бывшей узницы Эды Лихтман, относящийся к периоду непосредственно перед восстанием:

«Среди нас был прекрасный парень, сапожник из Калиша. Он был душевным другом для всех нас. Он оставил жену и детей в Калише и все время надеялся, что им удастся выжить и что придет день, когда он их увидит. Он душой и телом посвятил себя делу подготовки восстания.

Я помню, что в ночь с 13 на 14 октября, когда уже были согласованы последние детали плана восстания, он сказал: „Давайте поклянемся бороться все как один так, чтобы молодые люди смогли почувствовать вкус свободы". Потом он опустился на колени и поцеловал землю. Мы тоже встали на колени, и в наших сердцах родилась клятва верности.

Он был в группе, которая должна была атаковать склад с оружием. Когда он раздавал ружья восставшим, его застрелил фольксдойче Шрайбер. Ответным огнем Шрайбер был застрелен Шаулем Флейшхакером. <...>

Женщины играли активную роль в восстании. Я была одна из тех, кто был допущен к его подготовке. Я знала в общих чертах план восстания: а) в условленное время пригласить эсэсовцев в мастерские и убить их; б) добыть оружие и распределить его среди тех, кто умеет с ним обращаться; в) прервать телефонную линию и электроснабжение; г) вывести из строя лагерные автомашины, чтобы их не использовали для преследования восставших…

Женщинам, которые работали в прачечной, было поручено добыть как можно больше патронов из домов, где жили эсэсовцы. Мы находили патроны в карманах их мундиров, в ящиках столов и шкафов. Сарка Кац, Хелка Любартовская, Эстер Гринбаум, Зельда Мец, Саба Зальц, я и другие женщины выполнили задание, и добытое нами мы отдавали в сапожную мастерскую, где был оборудован тайник для оружия и боеприпасов.

Мы должны были также приготовить чистое белье и одежду для повстанцев. Некоторым пришлось даже взять найденные в одежде, принадлежавшей убитым, деньги и ценности для того, чтобы убежавшим было на что купить еду».

Нескольким женщинам, работавшим в четвертом лагере и занимавшимся разборкой и чисткой трофейного советского военного снаряжения, перед самым восстанием было поручено добыть и принести в первый лагерь некоторое количество ручных гранат. Они сначала согласились, но в последний момент отказались это сделать, побоявшись досмотра на входе в первый лагерь. Это было серьезным ударом по планам подпольного комитета.

Вот как описывает Томас Блатт настроение заговорщиков накануне восстания:

«Мы знали свою судьбу… Мы знали, что находимся в лагере уничтожения и что наше будущее - смерть. Мы знали, что даже неожиданное окончание войны может спасти заключенных „обычных" концлагерей, но не нас. Только отчаянные действия могут прекратить наши страдания и, может быть, дадут нам шанс на спасение. И наша воля к сопротивлению росла и крепла. Мы не мечтали о свободе, мы хотели только уничтожить этот лагерь и предпочитали умереть лучше от пули, чем от газа. Мы не хотели облегчать немцам наше уничтожение».


Вернуться
Яндекс.Метрика