Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Тепляков Алексей


Процедура. Исполнение смертной казни в 1920-1930-х годах



Регламент

При старом режиме осуждённых к смертной казни вешали либо расстреливали. После большевистской революции власти остановились на расстреле как наиболее быстром и удобном способе, идеальном для массовых экзекуций. Поскольку до начала 1920-х гг. судебного кодекса и прокурорского надзора не существовало, то в процедуре осуждения, исполнения приговора и захоронения могли быть различные варианты. Так, осуждённых к высшей мере наказания могли подчас казнить публично. Именно таким образом были расстреляны бывшие царские министры в сентябре 1918 г. В те же дни, по указанию председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, комендантом Кремля П. Д. Мальковым в присутствии жившего в Кремле поэта Демьяна Бедного прямо в кремлёвском гараже была расстреляна Фанни Каплан (причём труп террористки был не захоронен, а сожжён в железной бочке с помощью керосина). Так же поступали и с рядовыми врагами большевизма: средь бела дня чекисты расстреливали в Архангельске и Одессе, а в начале 20-х годов добровольно сдавшиеся украинские повстанцы были публично расстреляны по постановлению Полтавской губчека.

Практика публичных казней одобрялась большевистскими верхами как имеющая важное воспитательное значение. Карл Радек, один из известнейших публицистов, осенью 19180 г. писал в статье "Красный террор", опубликованной в "Известиях", что "… пять заложников, взятых у буржуазии, расстрелянных на основании публичного приговора пленума местного Совета, расстрелянных в присутствии тысячи рабочих, одобряющих этот акт, - более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению Ч.К. без участия рабочих масс.

В период гражданской войны процветали быстрые казни без каких-либо судебных решений, поскольку постановления о них обычно выносились в административном порядке многочисленными чекистскими органами. Приговоры губернских и уездных чека, транспортных чека и особых отделов часто исполнялись немедленно и без всяких апелляций. Задержать или отменить их могли только центральные органы ВПК либо местные партийные власти. Военная юстиция оставляла осуждённому возможность для подачи апелляции. В конце 1920 г. появился приказ РВС Республики и НКВД № 2611, подписанный Ф. Э. Дзержинским и К. Х, Данишевским, который гласил, что вынесенный трибуналами приговор должен быть исполнен через 48 часов со времени отсылки ревтрибуналом округа уведомления о приговоре в вышестоящий орган - РВТ Республики.

Окончание гражданской войны способствовало некоторому оформлению процедуры исполнения высшей меры наказания. В 1922-1924 гг. данная процедура регламентировалась циркуляром Верховного трибунала РСФСР от 14 октября 1922 г., который в реальности постоянно нарушался. Изучение расстрельной практики вынудило власти ещё раз напомнить карательным структурам о следовании установленному порядку. В начале 1924 г. на места прокурорам, председателям трибуналов и губсудов "было разослано распоряжение Наркомюста СССР" о порядке расстрелов", из которого хорошо видны те нарушения, которые часто допускались при казнях. В соответствии с этим документом Сибпрокуратура 5 февраля 1924 г. получила предписание "не допускать публичности исполнения", об абсолютной недопустимости мучительных для осуждённого способов исполнения приговора, "а равно и снятия с тела одежды, обуви и т.. п.". Предлагалось также не допускать выдачи тела казнённого кому-либо, а предавать его земле "без всякого ритуала и с тем, чтобы не оставалось следов могилы".

Однако даже в начале 1924 г. при подавлении басмаческого движения в Бухарской республике применялись именно публичные казни: так, на площади Регистана в Бухаре во внесудебном порядке были расстреляны четверо пособников, доставлявших повстанцам оружие и боеприпасы.

Техника расстрелов (а нередко и сами казни) тщательно скрывались от общества. Печатно о них объявляли исходя из политической конъюнктуры; в газетах периода гражданской войны постоянно с цепью устрашения печатали списки осуждённых контрреволюционеров, впоследствии объявляли о расстрелах после открытых процессов, в том числе по чисто уголовным делам. Но получить документы о казни близкого человека его родственники обычно не могли. В декабре 1925 г. прокурор Сибкрая П. Г. Алимов отвечал на запрос красноярской окружной прокуратуры: "Сообщаю, что объявлять о приговорах по внесудебной расправе при применении высшей меры наказания может, на основании имеющихся сведений, прокуратура в устной форме, выдача же по этому поводу письменных справок не допускается".

3 февраля 1926 г. Алимов получил сообщение прокурорских работников из Иркутска о многочисленных заявлениях родственников осуждённых к расстрелу во внесудебном порядке, которые просили выдать соответствующие справки, чтобы получить развод, установить опеку, вернуть вещи. Несмотря на прокурорское указание, Иркутский губотдел ОГПУ "всячески уклонялся" от устного объявления решения о ВМН, направляя родственников расстрелянных в прокуратуру либо объявляя им, что осуждённый "отправлен в Соловки", (фраза о "Соловках" была очевидной предшественницей знаменитой формулы "10 лет в дальних лагерях без права переписки".) Алимов написал: "Сделать указание".

Ачинский окружной прокурор Г. Н. Митбрейт 7 марта 1927 г. запрашивал Сибкрайпрокуратуру, что делать с обращениями родственников расстрелянных в период кампании борьбы С бандитизмом. Он сообщал, что Ачинский окротдел ОГПУ, "ссылаясь на директиву... по линии ПП ОГПУ, указывает на то, что расстрелы, произведённые в кампанию по борьбе с бандитизмом, объявлению не подлежат вообще".

В ответ исполнявший обязанности Сибкрайпрокурора А. М. Пачколин 25 марта 1927 г. всем окружным прокурорам разослал указание объявлять родственникам о расстрелах их близких только устно, а выдачу свидетельств о смерти должны были взять на себя подотделы ЗАГС в окрадмотделах. 19 апреля того же года Пачколин разъяснял Ачинскому окрпрокурору, что "одежда расстрелянных родственникам их выдаче не подлежит". Правда, на следующий день Пачколин запросил прокуратуру при ОГПУ СССР о законности запрета выдавать родственникам вещи осуждённых к расстрелу. Через три недели из Москвы ответили, что вещи казнённых "подлежат возврату". Но эта норма не отличалась устойчивостью: 22 марта 1933 г. в г. Каинске (Куйбышеве) Запсибкрая комендант барабинского домзака А. Крышка и райпрокурор П. И. Гуселетов после казни осуждённого составили акт о том, что "старый полушубок, старая меховая шапка, зипун старый и старый пиджак, оставшиеся после расстрелянного (А. Ф.) Агапитова, переданы на хранение Барабинскому ИТУ".

Традиционная советская волокита приводила к тому, что ЗАГСы не получали справок о расстрелах от Центрального архивного управления НКВД и не могли отвечать на запросы граждан. В связи с этим летом 1927 г. прокуратура при ОГПУ дала распоряжение местным органам ОГПУ самим выдавать ЗАГСам справки о приведении приговоров в исполнение. Но чекисты избегали сообщать прокуратуре какие-либо данные о своей деятельности. По словам минусинского окружного прокурора, во время кампании борьбы с бандитизмом окротдел ОГПУ отказал ему в предоставлении сведений о большинстве приговорённых за второе полугодие 1927 г.

Секреты расстрельной практики охранялись строго. В январе 1927 г. из Минусинского исправтруддома был досрочно освобождён Л. В. Петрожицкий, который, однако, вскоре оказался под следствием за антисоветскую пропаганду: властям стало известно о его рассказах о расстрелах осуждённых органами ОГПУ прямо в тюрьме. Это нарушало как тайну процедуры казни, так и правило, установленное прокуратурой в 1924 г., о необходимости присутствия прокурора в момент расстрела осуждённого - "с целью наблюдения за правильностью его (приговора - А. Т.) исполнения". 2 июля 1927 г. Сибпрокуратура обратилась к полпреду ОГПУ Л. М. Заковскому с просьбой наложить взыскания на виновных "в несоблюдении правил приведения приговоров в исполнение" и указать окротделам сообщать в местные прокуратуры о времени и месте расстрелов, чтобы прокурор мог присутствовать при казни.

Массовые расстрелы, которые осуществлялись тройками в первой половине 1930-х гг., также были строго секретными. В июле 1937 г. приказ НКВД СССР № 00447, положивший начало "массовым операциям", особо предписывал сохранять полную секретность с вынесением и объявлением приговоров троек. В соответствии с директивой НКВД СССР №5 424, подписанной М. П. Фриновским, лицам, осуждённым тройками и двойками, приговор не объявлялся - чтобы избежать возможного сопротивления, - и о расстреле они узнавали только на месте казни. (Неизвестно, существовала ли подобная директива в практике ЧК, но и в первые годы советской власти, и в начале 30-х годов осуждённых зачастую "ликвидировали", не сообщая им о приговоре: конечно, с той же целью - не допустить сопротивления).

Наркомвнудел Татарской АССР А. М. Алемасов 25 августа 1937 г. отдал распоряжение начальнику Чистопольской опергруппы П. Е. Помялову расстрелять десятерых осуждённых. Алемасов особо указал, что объявлять осуждённым решение тройки не нужно. Это правило часто действовало и в отношении тех, кого судила военная юстиция - тайные приговоры к высшей мере наказания выездной сессии Военной коллегии Верхсуда СССР, вынесенные в Орле в августе 1938 г., маскировались словами председательствовавшего на заседаниях А. М. Орлова: "Приговор вам будет объявлен".

В Новосибирске работники военного трибунала говорили обвиняемым, что приговор им будет объявлен в камере.

Специфическим образом в 1937-1938 гг. оформлялись приговоры на многих видных сотрудников НКВД, в том числе бывших. В их следственных делах отсутствуют как протоколы об окончании следствия, так и приговоры. Чекистов уничтожали в так называемом "особом порядке": после утверждения Сталиным и ближайшими членами его окружения расстрельного приговора жертву без всякой судебной процедуры несколько дней спустя выдавали коменданту военной коллегии Верховного Суда СССР с предписанием расстрелять. Все эти предписания выполнялись от руки, что говорило об особой секретности данной категории расстрелов. В качестве основания для приведения в исполнение приговора в подшитой к делу справке давалась глухая сноска на некие том и лист. Когда исследователи получили в своё распоряжение 11 томов "сталинских списков", то оказалось, что номера томов и листов из справок полностью совпадают с номерами тех томов и листов данных списков, где значились фамилии осуждённых.

Что касается объявления о судьбе расстрелянных по 58-й статье УК, то с 1937-1938 гг. родственникам дежурно сообщалось об осуждении их на "десять лет лагерей без права переписки". Новосибирский облпрокурор А. В. Захаров в 1940 г. критиковал этот порядок как дискредитирующий прокуратуру, ибо многие родственники, запросив ГУЛАГ и получив официальную справку, что такой-то среди заключённых не числится, добивались от работников НКВД устного признания о том, что осуждённый на самом деле был расстрелян, а потом устраивали скандалы в прокуратуре и, жаловался Захаров, обзывали прокурорских работников "манекенами".

Публикация 383 сталинских расстрельных списков показала, что многие лица, попавшие в них, приговаривались к высшей мере неоднократно. Часть из них продлила себе жизнь сотрудничеством с НКВД. Так, внутрикамерный агент С. Е. Франконтель был осуждён по первой категории 27 февраля и 27 марта 1937 г., а его новосибирский коллега Б. М. Оберталлер - 27 марте 1937 г. и 20 августа 1938 г. Подчас даже двойное включение в расстрельный список не означало уничтожения узника. Ведущий агент-провокатор новосибирской тюрьмы С. Е. Франконтель был жив и а 1940 г., а бывший секретарь Алтайского губкома РКП(б) Я. Р. Елькович, с 1936 г. работавший внутрикамерным агентом УНКВД по Свердловской области, 27 февраля и 19 марта 1937 г. включался в списки осуждённых к ВМН, но впоследствии был приговорён к лишению свободы. Что касается известного агента-провокатора Ольги Зайончковской-Поповой, много лет доносившей на Тухачевского и других крупных военных, то она, попав в расстрельный список от 31 августа 1937 г., тоже уцелела: использовалась в качестве внутрикамерного осведомителя, а в 1939 г. была освобождена.

Многие известные деятели, по инициативе Сталина, неоднократно вычёркивались из одних списков, чтобы потом попасть в другие. Вероятно, что и они тоже оказывали услуги следствию. Так, начальник Санитарного управления РККА М. И. Баранов с ноября 1937 г. по март 1938 г. оказывался в расстрельных списках пять раз и был казнён 19 марта 1938 г. По три раза в них зафиксированы фамилии наркомпроса А. С. Бубнова (известно, что его подсаживали в камеру к П. П. Постышеву), комиссара госбезопасности Л. Г. Миронова, цекиста Н. А. Филатова (по некоторым сведениям, донёсшего о "совещании за чашкой чая", на котором в 37-м ряд членов ЦК обсуждали вопрос о снятии Сталина), наркома В. Н. Яковлевой, причём последней высшая мера в апреле 1938 г. была заменена на 20 лет заключения (это была награда за показания против Н. И. Бухарина на процессе "правотроцкистского блока"). В 1941 г. Яковлева снова оказалась в подобном списке и погибла в числе 157 узников Орловской тюрьмы.

В расстрельных списках, подготовленных для региональных троек, мог оказаться человек, уже умерший в тюрьме, что выяснялось только при составлении списков на приведение приговора в исполнение. Такие случаи фиксировались повсеместно, а на Колыме из осуждённых к высшей мере тройкой УНКВД по Дальнему Северу свыше 40 человек умерли до приведения приговора в исполнение, что было связано с сильным истощением заключённых-лагерников, которые составляли основной контингент осуждённых к расстрелу колымчан.

"Лишних", то есть прокурора, судью и врача, присутствовать при внесудебной казни чаще всего не приглашали. Если казнь совершалась на основании судебного решения, прокурор мог присутствовать. В Москве прокурорские работники высшего ранга, включая А. Я. Вышинского, наблюдали за процедурой уничтожения видных государственных и военных деятелей, осуждённых военной коллегией Верховного Суда СССР. В апреле 1950 г. секретарь ЦК ВКП(б) . М. Маленков приказал ответственному контролёру КПК при ЦК КП(б) Захарову присутствовать при расстреле сотрудника охраны талина подполковника И. И. Федосеева, обвинявшегося в разгпашении гостайны. Маленкову требовалось знать, не признается ли Федосеев перед казнью в разглашении неких важных сведений.

На местах при расстрелах зачастую присутствовал начальник отдела управления НКВД - если казнь производилась в областном ли республиканском центре. Обычно это был глава учётно-статистического отдела. Начальник учётно-статистического отдела НКВД по Новосибирской области Ф. В. Бебрекаркле (его как "подозрительного латыша" перед арестом уже не пускали на оперсовещания, но ещё доверяли присутствовать при казнях) рассказывал сокамернику, что расстреливаемые кричали: "Мы не виноваты, за что нас убивают?!" и "Да здравствует товарищ Сталин!".

В Татарии в сентябре 1937 г. был отдан приказ фотографировать осуждённых и перед расстрелом сличать смертника с фотографией. Он ссылался на приказ НКВД № 00212 от 9 июля 1935 г. В следственных делах управлений ФСБ по Новосибирской области и Алтайскому краю наблюдается большой разнобой: в большинстве дел фотографии отсутствуют; что касается осуждённых к высшей мере наказания, то фотокарточки налицо во многих делах 1921 г. и (не всегда) в делах первой половины и середины 1930-х. Что касается периода "Большого террора", то фотографии обычно можно найти в делах только тех лиц, которых осуждала выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР. В делах номенклатурных лиц, казнённых по приговорам военной коллегии Верхсуда СССР в Москве в 1937-1941 гг.. фотографии встречаются примерно в половине случаев.

Факт смерти казнённого обычно устанавливали сами оперативники, приводившие приговоры в исполнение, тогда как по правилам это должен был делать врач. Между тем известно, что практика расстрелов сталкивается порой с необычайной живучестью казнимых. Отсутствие врача во время расстрелов приводило к захоронению живых людей, которые "на глазок" считались мертвыми.

Вот красноречивая выдержка из письма баптиста Н. Н. Яковлева председателю коллегии Всероссийского союза баптистов П. В. Павлову от 29 августа 1920 г., в котором живописалась расправа над отказниками от военной службы: "В Калаче были арестованы из 4 общ[ин] братья - одна часть баптисты и три евангельские христиане, всего 200 человек. Приехал трибунал 40[-й] дивизии и 100 братьев судили... 34 человека расстреляны, сначала ночью 20 человек, а потом на следующую ночь 14 человек; братья молились перед казнью, которая совершалась у могил. Некоторые, еще раненые, в агонии были брошены в могилу и зарывались живыми наскоро, одному удалось бежать, он как очевидец может лично подтвердить…".

А вот один из крайне редких для Западной Сибири 1930-х гг. случаев расстрела в присутствии врача. 8 августа 1935 г. начальник Каменской тюрьмы Классин, начальник раймилиции Кулешов, прокурор Добронравов и нарсудья Шулан расстреляли Г. К. Овотова. Врач судмедэкспертизы Соколов констатировал, что смерть осуждённого наступила только "по истечении 3-х минут". Это лишнее свидетельство того, что огнестрельное ранение головы далеко не всегда приводит к мгновенной смерти…

Местные власти, исходя из региональных особенностей, могли вносить определённые коррективы в процедуру расстрелов. Так, в Средней Азии в конце 1920-х - начале 1930-х гг. во время подавления басмачества приговоры над осуждёнными повстанцами полагалось исполнять только лицам той же национальности. С точки зрения чекистов, такая "политическая корректность"; помогала избегать возможных нежелательных толков среди многонационального населения о пришлых чужаках, которые расстреливают "наших".

«Небрежность при расстреле»

Документы свидетельствуют, что в период гражданской войны во многих губчека практиковались расстрелы политзаключённых без всякого приговора. Так, работник Енисейской губчека Дрожников весной или в начале лета 1920 г. расстрелял в Красноярске (в подвале губчека) без суда и следствия гражданина Дергачёва, обвинённого в участии в контрреволюционной организации. Следователь Тюменской губчека В. А. Колесниченко и несколько его коллег в ночь на 7 мая 1920 г. без суда и следствия расстреляли троих арестованных прямо во дворе губчека.

Власти хорошо знали о порядках, практикуемых в чекистском ведомстве. И недаром, ведь именно партийные структуры распоряжались не только жизнью, но и смертью советских людей. Сиббюро ЦК РКП(б) давало указания чекистам и трибунальцам, какую именно меру наказания вынести подследственным. Протоколы заседаний Сиббюро ЦК полны примеров прямого вмешательства главного органа власти Сибири в ожидавшиеся приговоры: одни ужесточались, и по ним требовали расстрелять, другие, напротив, смягчались. Один из характернейших примеров - решение судьбы колчаковских министров весной 1920 г. Отметим, что в сентябре 1921 г. Сиббюро особо выделило из своего состава С. Е. Чуцкаева в качестве представителя в полпредство ВЧК - для совместного с чекистами санкционирования приговоров к высшей мере наказания. До того времени полпред ВЧК по Сибири И. П. Павлуневский единолично давал санкции на расстрелы осуждённых.

Власти были осведомлены как о тонкостях карательной практики, так и о сбоях в её осуществлении. Например, 12 января 1922 г. Сиббюро ЦК рассмотрело "дело Левченко, бывшего члена Омгубревтрибунала, допустившего небрежность при расстреле одного осуждённого, следствием чего оказалось, что осуждённый остался живым", постановив исключить его из РКП(б), а дело передать в ревтрибунал. Расстрелы производились не только в подвалах губчека, но и в укромных местах на окраинах городов - как правило, ночью. Иногда во время конвоирования осуждённым удавалось бежать. Отмечались и другие случаи, по оценке властей, чекистской "халатности" во время исполнения приговоров. Осуждённый в июне 1920 г. Алтайской губчека к высшей мере за контрреволюционные действия при белой власти Т. И. Морозов (он же В. М. Колпаков) во время расстрела получил только ранение и, лишившись сознания, упал в ров. Придя а себя, он выбрался из общей могилы и затем успешно скрывался от властей в течение пяти лет (о том, как следует поступить с обнаруженным Морозовым-Колпаковым, сибирская прокуратура в 1925 г. запрашивала вышестоящие власти).

Случаи грубых нарушений законности при исполнении приговоров отмечались и на Северном Кавказе в 1923 г., о чём свидетельствует рассмотрение в партийных контрольных инстанциях дела А. Н. Пронина, с 1919 г. работавшего в ЧК-ГПУ, а с 1922 г. подвизавшегося в ревтрибуналах. В 1923 г. Пронин, будучи членом воентрибунала Терской области Северо-Кавказского военокруга, был осуждён "за допущение расстрела и зарытия живыми до постановления заранее" (формулировка хоть и косноязычная, но всё же весьма красноречивая - А. Т.). Эта оплошность в глазах начальства выглядела пустяком…


Вернуться
Яндекс.Метрика