Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Подгородников Михаил Иосифович


Охота с биноклем: Ревизские сказки


Сны и явь


Сначала случилась малая неприятность. Ректор пединститута попрекнул: "Вы - философ, а мните себя врачом. Хотите излечить человечество? Продолжаете играть в марксизм?" - "Здесь только смерть - врач, так утверждал Сократ, - ответил Бурленков. - Но отчего вы так любите свою болезнь: поклонение Мамоне?" - "Не витайте в облаках, - угрожающе буркнул ректор. - Спуститесь-ка на землю..."

В тот же день пришла беда большая - он потерял квартирный ключ. Бурленков стоял перед дверью и растерянно хлопал себя по карманам - безрезультатно. "Перенапряжение поиска уводит от истины", - привычно сформулировал он. Чтобы успокоиться, он стал глядеть в окно на двор: мальчишки собирались в кучки, потом, как от взрыва, разбегались по двору, чтобы собраться неожиданно в другом месте. "Сгущение предшествует разбросу энергии", - машинально отметил он и снова в отчаянии стал перетряхивать карманы, рыться в старом портфеле, над которым смеялись более современные коллеги - обладатели кейсов. "Ничего, под Кенигсбергом было труднее", - пробормотал он, но эта мысль его не утешила.

Наконец пришел слесарь, сосед. Он перебрал десяток ключей, похмыкал, подпилил, поныл какую-то песенку и, наконец, почуяв уступчивое щелканье замка, с торжеством распахнул дверь. "Семен, - растроганно сказал Бурленков, - Ты - Бог! Это о тебе, точно, Вагнер написал симфонию!"

- У нас домоуправом был Вагнер, в сорок первом его унасекомили как опасного немца. Вагнер был ушлый, потом сменил фамилию на Иванова.

Словоохотливый Семен попытался продолжать речь Вагнера-Иванова, но Бурленков потряс слесарю руку и извинился: он сегодня душевно измучен и голоден. Сосед развел руками: "Вопросов нет - накормлю", - но Бурленков и от этого отказался, ему необходимо полежать на диване, понять диалектику дня.

Он вошел в кухню и увидел записку от сына: "Папа, я не в силах был сделать винегрет: настроение испорчено. Ты так агрессивно ругал известных политиков, что даже меня это возмутило. Во всем видно желание утвердить свое превосходство. Но я в него не верю. Извини. Алексей". Так, так... Сыновий бунт, по Достоевскому. Или по Зощенко?

Итак, винегрет не явлен. Ну, и черт с ним! Аппетит испорчен. Когда же образовалась семейная трещина? Бурленков опустился на диван. И чем он не угодил сыну? Ах, да, в десятом классе он отказался купить стильные джинсы "Левис". Сын тогда угрюмо пояснил: "В нашем классе все ходят в джинсах. Только я в москошвеевских штанах". - "У тебя прекрасные штаны!" - "Это позорные штаны, я не хочу ходить в школу". Пришлось занимать деньги и бежать в комиссионный магазин - там штаны подешевле, а потертость ткани ценится не меньше, чем фирма.

Нет, это еще не трещина, соображал Бурленков, это подростковая блажь. Трещина возникла позже, когда он сказал, что политологом быть неприлично, это не профессия. "А, какая профессия приличная? Философия?" - ехидно сказал сын. Отец наставительно объяснил: "Философия - это не профессия. Это призвание. Я просто просвещаю. Условно именуюсь философом". - "И зарплата поэтому у тебя тоже условная?" - высокомерно протянул сын. "Разве можно выбирать профессию по зарплате? Ты же был увлечен астрономией. Куда девалась эта страсть?" Алексей долго не отвечал, краснел и дергался. Потом, отвернувшись, пробормотал: "Мне сказал один пожилой ученый: астрономия - это нищета". Ах, так - звезды не приносят дохода, прочь, звезды! Этого "звездного мальчика" родители раньше демонстрировали гостям: все восхищались его познаниями. Сын отвечал вопрос, был ходячим справочником - будь то вокзалы, созвездия или русские цари. Ему был известен порядок всех пригородных станций на всех подмосковных напрвлениях. Однако, когда его спрашивали мнение о каком-либо фильме, он пожимал плечами: он не знает, хороший фильм или нет, но может сообщить, какой режиссер снимал или какие актеры заняты. Точно так же он знал всех философов от Сократа до Платона, перечислял, доходил до отца, пожимал плечами: какой же он философ, он просто папа. Гости смеялись.

Может быть, это не так уж смешно, думал Бурленков. В своем отечестве пророка нет. Хотя в Москве его почитали. Называли философским соловьем застойного времени, Колумбом-шестидесятником, марксистским Моцартом, белой вороной в пустыне марксизма-ленинизма, но для сына он - некий болтун с жалкой зарплатой. Правда, кое-какие законы логики он открыл. Но что такое логика для сына?

Винегрета нет - прекрасно! Он сам его соорудит. Он докажет, что марксистский Моцарт не лишен кулинарных талантов. Бурленков засучил рукава, достал терку, взялся за нож. Да, руки не кулинара, не лесоруба - тонкие, бледные, нервные. Ничего, он сейчас сделает такой салат, что позавидует ресторан "Метрополь". Именно "Метрополь" - валютная крепость.

Он порезал палец, чистя луковицу. Замотал бинтом, с досадой нажал на кнопку телевизора, увидел яркие губы дивы, элегантно жующей "Орбит", и опять нажал кнопку - экран погас. Сын бы не выключил, ему нравятся рекламные дивы.

Он прилег на диван, но успокоиться не мог. Резкий, длинный звонок его поднял. В дверях стоял жилец с нижнего этажа.

- Мудрец, ты что творишь! - он сипел от ненависти. - Иди!

Он побежал по лестнице, призывно, как бы даже ласково махал рукой. Бурленков обреченно пошел за ним.

Сосед торжественно распахнул дверь своей квартиры и торжественно простер руку.

- Вот мебель. Ты знаешь, сколько за нее заплачено? Финская - вот. Итальянская - вот. Ты под суд пойдешь! Возместишь за все.

- Позвольте, почему на ты. Мы с вами на брудершафт не пили, - тихо возразил Бурленков.

- Ты еще обижаешься, вредитель, - удивился сосед.

- Я не вижу подтеков. Где?

Сосед тянул на кухню, тыкал в потолок. В углу виднелся слабый след протека.

- И в туалете, и везде, - он неопределенно тыкал по сторонам.

- Драгоценный, по-моему, у меня нечего не течет. Но я разберусь.

- Разберись! Не то я с тобой разберусь!

- Тогда пойдем ко мне.

- Нечего мне там делать. Я предупредил.

Бурленков пошел к себе - он ощущал черную тоску. Осмотрел туалет, заглянул под мойку, ощупал узлы. Везде было сухо.

Он снова спустился вниз. Сосед долго не открывал. Потом дверь приоткрылась, в щель выскользнул слесарь Семен.

- Не нервничай! Стык у него потек. Я исправил. Он новый русский, психованный, - Семен смущенно ушел.

Бурленков захотел объясниться. Нажал на дверь, она не поддавалась.

В щель воткнулся нос соседа, и послышалось рычание.

- Иди, я тебя предупредил. В следующий раз ты мне полностью заплатишь. За итальянскую мебель.

Дверь захлопнулась. Бурленков вспыхнул и занес ногу, чтобы ударить, но раздумал. Он закричал, как обиженный ребенок.

- Ишь, итальянская мебель у него. Значит, плохая мебель! Мы итальянцев под Сталинградом били, плохие вояки. И обувь они делают плохую.

Стычка пробудила в нем энергию. Он вернулся к себе, стремительно нарезал овощи, перемешал, полил маслом и восхитился: "Любомудры еще на что-то годятся!" Он опустошил тарелку и заварил крепчайшего чаю. Вот таким чаем его поили десять лет назад в ЦК. Но то чаепитие было отравлено: инструктор ЦК выговаривал ему за плохое поведение. "Позвольте, чем же оно худо? - изумлялся тогда Бурленков и отодвигал стакан. - Я только предупреждаю вас, что ваше сладкое житье скоро кончится. А вы мне не верите и сердитесь - Ваш грубый, примитивный коммунизм жалок, надо скорее возвращать ему гуманистическое содержание.

А вы считаете, что я развожу контрреволюцию. Я закончил войну под Кенигсбергом, а вы относитесь ко мне как к какому-то запоздалому белогвардейцу. Я раздражаю вас больше, чем диссиденты. Почему? Потому, что я утверждаю, что коммунизм не есть цель человеческого развития. Он является лишь важнейшим этапом истории, необходимым моментом эмансипации и обратного отвоевания человека. Да, надо отвоевывать человека у сил, его принижающих. А вы, сударь, делаете человека быдлом и утверждаете, что во всем виноват Бурленков". Инструктор краснел, досадливо вышагивал по кабинету: "Знаете, вас раньше за такие слова на Лубянку. Мы же с вами мирно беседуем и чаи распиваем. Вы, извиняюсь, краснобай, всем недовольны. Вот сейчас нажму кнопку и вызову патруль. А-а... побледнели. Шучу, кушайте бублики". - "Знаете, после упоминания о патруле бублики в горло не лезут". Инструктор потрепал Бурленкова по коленке и стал рассказывать, как он ездил в Германию: "Не можете себе представить, какие там сосиски. Мы добьемся этого лет через тридцать". Потом посуровел: "А сейчас надо осуществлять переброску северных рек. Это требования прогресса". - "Прогресса нет, утверждал Ницше. Есть вечный возврат, повтор", - не выдержал Бурленков. Инструктор удовлетворенно откинулся к спинке кресла: "Вот, батенька, ваш союзник, ваша идеологическая опора". Бурленков встал и откланялся.

"Дураки и сволочи", - привычно подумал Бурленков, спускаясь в цековском лифте. Лейтенант, которому он протянул удостоверение, подмигнул. Бурленков был поражен - он привык к холодным непроницаемым лицам. Шел 1987 год.

А сейчас - 1996-й. Сейчас он бродячий философ, а не номенклатурная единица. Читает в пединституте курс европейской философии. Марксизма уже не требуется - пропускаем, будто его и не было. А попросту - трусливо замалчиваем. Недавно на одной конференции он встретил старого знакомого, инструктора ЦК. Инструктор приветливо подмигнул ему. Инструктор был толст, розовощек, теперь он президент какого-то акционерного общества. Бурленков на приветствие ответил машинальной улыбкой, потом остановился, поднял вопросительно дужку очков, догнал инструктора и тихо сказал ему на ухо: "Не вызвать ли мне сейчас патруль? Пусть он проверит вашу личность". Президент-инструктор захохотал: "Бездарно шутите, милейший. Ничего-то у вас не получится. У меня охрана - крутые молодцы". И пошел, посмеиваясь.

Бурленков засунул ладонь под голову. В таком положении приходят хорошие мысли. На диване он продумал диссертацию, на диване сочинил статью "Марксизм и западная культура", где высказался против грубого, примитивного коммунизма, который неизбежен на первых порах, но, затянувшись, дискредитирует саму идею. Тотальная собственность есть завершение идеи частной собственности. Чем она хороша? С нее легче перейти к следующему этапу: строительству такого общества, где общественную собственность нельзя делить, потому что она принадлежит всем: это научное знание, природа, культура. Все пользуются этой общественной собственностью, так обеспечивается свободное развитие каждого. Но если делить общее богатство - конец. Возникает дикий воровской капитализм. Так и произошло.

Он заворочался, растревоженный. Чего стоят его рассуждения, его проповеди, если люди ухватили свои куски и решили, что поймали синюю птицу. Но птица ускользает, и большинство чувствуют себя несчастными. Они ждали, что счастье по щучьему велению, по верховному распоряжению свалится им прямо в рот, стоит только распахнуть его пошире. А мы им не сказали, что счастье еще надо заработать. Но самое ужасное - вероятно, мы и сами не знали, как заработать. Сколько обсуждений, водопады слов, а в результате - ноль. Хранители истины, чем мы лучше толпы? Спи мудрец, спи каналья. Ты проспал историю.

С досадой он снял очки в тонкой оправе, крепко протер глаза, повернулся на правый бок, чтобы не болело сердце, и задремал. Но сердце продолжало болеть - он ворочался. Взгляд его скользил по стене. Что за чертовщина? Рамка, которая держала портрет Фридриха Ницше, была пуста. Ну, конечно, неистовый Фридрих дал деру, не выдержал соседства с Марксом. Какая, однако, нетерпимость! Бурленков нацепил очки и огляделся. Куда же исчез этот прусский Заратустра?

- Я здесь, - произнес кто-то рядом.

- Фридрих, какого черта? - возмутился Бурленков и попытался ухватить неясную тень.

-Отвратительные пролетарские манеры, - прошелестел голос. - Ответь, номенклатура: почему марксисты вечно пытаются накинуть петлю на шею свободной личности?

- Лезь на стенку и успокойся.

- Рядом с Марксом? Почему-то некоторые литераторы объединяют меня с этим переучившимся схоластом. Маркс, мол, придумал сверхкласс, а Ницше - сверхчеловека. Вздор! Сверхкласс - это дутая величина. А сверхчеловек - это реальность, начиная с Наполеона и Цезаря Борджиа. У меня с Марксом ничего общего. Это даже в вашем недалеком ЦК понимали. Ругали меня, восхваляли Маркса - не читая ни того, ни другого. Теперь я должен прозябать рядом с ним в рамке?

- Все мы живем в рамках.

- Это ваши рабские привычки. Я предпочитаю свободу.

- Тогда пожалуйте на кухню. Там свобода, - предложил Бурленков.

Послышались слабые шаги, в дверях мелькнул силуэт. Бурленков подцепил тапочки и побрел на кухню. За столом сидел немолодой человек с пышными усами, закрывающими губы, и сверлил глазами вошедшего коллегу. Табурет под ним недовольно скрипел.

- Философский салон, - заискивающе пояснил Бурленков. - Не хуже, чем у вас в Базеле.

- Во всяком случае, лучше, чем в цека. Там меня обижали и не понимали.

- Здесь, Фридрих, тебя никто не обидит. Не угодно ли пива?

- Не угодно. Германия провоняла пивом.

- У нас теперь хорошее пиво.

- Все равно вульгарная привычка.

-Тогда чай?

- Что делать - я в России. Все греются чаем. И философствуют.

- Теперь не философствуют, а говорят о ценах.

- Жаль. В России только и было хорошего, что все философствовали. Неужели и обо мне не говорят?

- Нет. Очень беспокоятся о страховках.

- Но в вашем цека со мной считались, хотя и постоянно бранили. Никто не читал, но все знают, что я очень скверный.

- Ты не любишь людей, Фридрих. Оттого и скверный.

- Ха! Ваш Маркс их любит? Русских он вообще презирал. Вы его любили, а он вас презирал. От вас пахнет Азией.

- А от вас тухлой капустой. Мы в детстве пели: "Немец, перец, колбаса, тухлая капуста..."

Гость добродушно засмеялся.

- Приятно, что вы не стесняетесь. Я люблю открытость. Но от вашего социализма пахнет похуже: кислыми щами и сортиром. Вы взялись строить новый мир, а сортиры не научились чистить.

- Зато мы научились строить души. Я воевал, в окопах со мной лежали славные и бескорыстные ребята.

- Потом после войны они стали чиновниками и торгашами.

- Обыкновенная история.

- Но вы-то считали себя необыкновенными. Забыли, что мещанство вечно. Оно победило и на этот раз. Если бы у вас были вдохновенные лидеры - случилось бы иначе.

- Мы их уничтожили.

- А теперь толкуете о христианстве. Вот почему я ненавижу христианство.

- Дело проще - Сталин попался на дороге. Не повезло.

- Дело не в Сталине. Дело в вас.

- Вам приятно унижать нас?

- Ничуть. Социализм есть фантастический младший брат почти отжившего деспотизма.

- Не вы ли призывали к могуществу силы, к рождению сверхчеловека? Вот они и родились - рябые, плюгавые, беспощадные.

- Я говорил о красивых людях.

- Генеральный секретарь всегда красив.

- Красоты не было в ваших теориях. Ваши требования равенства вытекали не из справедливости, а из алчности.

- Но ведь родился же социализм с человеческим лицом.

- Его не было. Его раздавили танками. Счастливый век невозможен, потому что люди только хотят желать его, но не хотят его иметь. Если человеку выпадают счастливые дни, он уже молится о беспокойстве и о беде. Счастливыми могут быть только мгновения, а не эпохи.

- Я надеюсь на развитие культуры.

- Высокая культура не увеличивает количества счастья. Самые большие тираны те, кто обладает истиной, их питает неколебимая вера. Если бы социалисты создали благополучную жизнь, была бы разрушена почва, на которой произрастают интеллект, энергия, личности. Не следует ли поэтому желать, чтобы жизнь сохранила свой насильственный характер, чтобы пробуждались дикие силы и энергия?

- Вы противоречите себе.

- Жизнь - это противоречие.

- Вы лишены христианского сострадания.

- Я очень счастлив, что восстановил против себя все слабое и добродетельное. Нужно ли беспокоиться о покорных рабах? Надо подняться над толпой!

- Надо войти в толпу. Идем.

Бурленков протянул ладонь, чтобы схватить собеседника за рукав. Но фигура гостя растаяла, исчезла.

- Фридрих, куда же ты? Чай не допил...

Вот так всегда, стоит дойти до главного - великие учителя исчезают. Они говорят о космических высотах и растворяются где-то в районе Млечного Пути.

Щелкнули ходики, распахнулась дверца на часах, кукушка прокуковала, и явь восстановилась. Фридрих Ницше был столь же реален, как и инструктор из ЦК. А может быть, и более реален: инструктор говорил вздор, но считалось - так нужно. Фридрих делал замечания по существу. Однако его рассуждения о сверхчеловеке - бредятина, как и речи инструктора о переброске северных рек. Их роднит любовь к грандиозному.

- Фридрих! Я считаю тебя дезертиром.

Бурленков с негодованием выплеснул остатки чая из чашки гостя и пошел спать в кабинет. Он долго ворочался на диване и бормотал: да, Фридрих, я не аристократ, и не боюсь черного труда. Я плебей, Фридрих. Мой отец был столяром. Я даже спал в гробах. Это очень удобно, вкусный запах стружки, здоровый сон. Отец потом стал мелким чиновником и началась нереальная жизнь. Вероятно, и я чиновник. Но, извините, нельзя судить о человеке по его социальному происхождению. Дурной тон...

Он услышал, как вернулся сын, и жена стала выговаривать ему за невнимание к отцу. Сын отмалчивался, скреб ложкой по сковородке. Бурленков напрягся в ожидании ответа сына, но не дождался, заснул.

Он проснулся рано, глянул на стену. Фридрих Ницше был на месте, глядел надменно. Смутьян в рамке - торжество прогресса. Неслышно ступая в мягких тапочках, Бурленков прошел в кухню, заварил крепкого чаю, вернулся с чашкой в кабинет, уселся за машинку. Строчка ползла из-под ленты: "Мысль деспотична, но деспотизм безмыслия гораздо хуже. Казарменный примитивный коммунизм, который мы пережили, парализовал людские суждения. Надо вернуться". Нет, вернуться не надо. Он забил последние слова. Отстучал другое: "Надо все переосмыслить. Власть мещанства отвратительна". Вошла жена на цыпочках, поцеловала его в ухо, прошептала: "Нет, нет, исчезаю. Да здравствуют упрямые любомудры".

Сын спал, обычно он поднимался поздно. Бурленков закрыл машинку, нетерпеливо, с вызовом стал шарить в карманах. Он выудил листок, который на днях ему сунули у метро. Листок содержал два слова "Хороший заработок" и номер телефона.

Бурленков тщательно набрал цифры. Через два часа он уже выходил из подвала, где располагалась Краснопресненская торговая база. Распорядитель фирмы, сам на вид пенсионер, утешающе хлопнул его по плечу: "Ничего, не тушуйся, ты еще крепкий. У таких солидных людей покупают лучше".

В сумке у Бурленкова лежали электрические фонарики, пакетики с лавандой, батарейки, приспособление для нарезки овощей, машинка для ремонта одежды, электрический звонок и даже стеклорезы. Он добрался до станции Выхино, с толпой вошел в вагон электрички, вытер пот с лица, произнес громко: "Уважаемые пассажиры! Ваш домашний быт - это каторга. Наш долг - облегчить вашу жизнь! Предлагается..." Он достал из сумки машинку для ремонта одежды: "Философ Кант выходил каждый вечер на прогулку под бой часов. Преданный ему слуга всегда следил за тем, чтобы одежда хозяина была в порядке. У вас нет слуг, но их может заменить эта машинка, штопает безукоризненно". Он высоко, как знамя, поднимал машинку, и весь вагон внимал ему. Товар расходился быстро. Кант помогал.

Вечером Бурленков отдал пятьсот рублей сыну и сказал: "Купи себе модную рубашку". Алексей смотрел изумленно: "Ты читал лекции в Доме ученых!" Бурленков ответил сухо: "Нет, лекции были в другом месте - в электричке, на перегоне от Люберец до Малаховки". Сын остолбенел, потом ухмыльнулся, сочтя это клёвой шуткой.

На следующий день Бурленков побывал в институте философии, сдал критические замечания по книге старого марксиста, а потом снова отправился в Люберцы. Сумка была набита полиэтиленовыми мешками для мусора. Входя в вагон с толпой, он говорил с ноткой скорби: "Мусор - это бич современной цивилизации. Сегодня вам предлагается некоторое решение проблемы..." Лица поворачивались сочувственно, мешки раскупались. Вечером жена сказала: "Я догадалась". Он пробормотал: "Тогда молчи". Она возразила: "Алексей должен знать. Пусть он сходит на Сортировочную и там потаскает мешки". - "Пусть учится, и для меня это физическая разгрузка". - "Ты нездоров". - "На десяток вылазок меня хватит".

Он ошибся - развязка пришла раньше. На четвертой вылазке на платформе Красково к нему подошел малый с опухшим лицом и повелел убраться подальше со своей сумкой, иначе товар будет конфискован ответственной организацией. Бурленков удивился и начал что-то толковать о правах участников свободного рынка. Малый поморщился: "Чего ты журчишь! Порожняк катишь. Единоличник. Я сказал: "Общество уважай. Хиляй отсюда!" Бурленков пожал плечами, вошел в подкатившую электричку: "Уважаемые пассажиры! Ваш быт требует особого внимания..."

В Люберцах он спустился в темный безлюдный тоннель под железнодорожными путями и вдруг отшатнулся от сильного удара в шею. Бурленков уронил сумку, и тут же его ударили в челюсть. Он ощутил ужас, не столько от побоев, сколько от мысли, что товар погиб. Не отвечая на удары, ползал по полу, собирая рассыпавшееся. Нищий, сидевший на стульчике поблизости, кричал с удовольствием: "Надо слушаться папу! Надо слушаться папу!" Гулко отдавались в тоннеле шаги убегающего малого.

Бурленков с трудом добрался до базы, сдал деньги, остатки товара, сказал, что работать больше не в состоянии. Узнав о причине, заведующий складом вздохнул: "Эх, надо было поставить бутылку Бяке. Был бы Бяка ваш лучший друг. Когда выпьет, с ним можно разговаривать". - "О Канте?" - грустно спросил Бурленков. "И о Канте", - не уступил осведомленный завскладом.

Пустая сумка била по ногам, он останавливался, бормотал одну и ту же строчку из Гейне: "Бессильны мудрецы пред нашей жизнью странной..." Подкрепиться цитатой - всегда утешение.

Он уже приближался к подъезду, когда "Вольво" вишневого цвета обогнала его и затормозила. Дверца распахнулась, и из машины вышел Алексей, сын. Он глянул на отца и сделал вид, что не узнает, все его внимание было направлено внутрь автомобиля. Там, у руля, тонула в мягком кресле золотистая головка, которой посылал улыбки и поклоны его сын. Бурленков остановился в ожидании. Прощание затягивалось, головка светилась в машине, наружу торчал крепкий Алексеев зад, обтянутый модными джинсами "Леви страус". Алексей вытянул голову из автомобиля, выпрямился задумчиво. Чуть слышно забормотал мотор, и "Вольво" исчезла за углом. Алексей повернулся к отцу и снисходительно спросил: "Как жизнь?" - "Ничего, стараюсь". - "Ты откуда?" - "Из клуба "Московские львицы". - "А та, что уехала, тоже львица?" - "Скорее, козочка, - пояснил сын. - Но мы отлично провели время, не без результата". Он вытянул из заднего кармана несколько зеленых купюр и с гордостью потряс ими. "Тебе повезло больше, чем мне", - сказал отец. "Если бы ты меня слушал, и тебе бы везло", - он пошел впереди, за ним нетвердо вышагивал Бурленков-отец.

Он отлеживался. Жена взяла отпуск, сидела у постели, кормила, поила. Иногда читала вслух сказки - русские, немецкие. Бурленков слушал как ребенок, ахал от каждого сказочного поворота. Он возмущался жестокостью немецких сказок, негодовал на плутовство русских. "Да, отражают народный дух, отражают, - вздыхал он. - Сколько правды в этой лжи". Жена ставила пластинки с музыкой Вагнера. Бурленков спускал ноги с дивана и слегка дирижировал.

Через неделю Бурленков встал и сделал несколько гимнастических упражнений. Жена всполошилась - рано, нельзя перенапрягать организм! "Можно! - бодро отвечал Бурленков. - Нужно! Вагнер зовет - вперед!"

Он сел за стол и начал писать статью о социализме. Он так увлекся, что не заметил, как за спиной тихо возник сын и, склонившись, принялся читать отцовскую писанину. Алексей разочарованно распрямился: "Ты пишешь о социализме? Не позорься! В клубе будут спрашивать - неужели это написал твой отец - ха-ха. Я запрещаю тебе писать о социализме. В конце концов - это нелепо. Социализм умер".

- Социализма не было, - сухо сказал Бурленков. - Назвать социализмом можно все что угодно. Даже твой клуб столичных львиц.

- Но ведь были какие-то социалистические судороги?

- Вот именно - судороги. Прошлое темно и противоречиво.

-Ты заблудишься в потемках. Надо тебе разъяснить.

- Побеспокойся о себе. Я на правильном пути.

Бурленков с отвращением отодвинул листки, оделся, вышел прогуляться. Он пытался вспомнить вагнеровский мотив из "Гибели богов", бормотал, насвистывал, но мотив не давался. Он вернулся домой, сел за стол, но мысли испарились. Он лег на диван в надежде на его исцеляющую силу. И вдруг заметил, что на стене висят пустые рамки - портреты Маркса и Ницше исчезли. Он привстал.

-Алексей!

Вошел сын.

- Что это значит? - Бурленков указал на пустые рамки.

- Им пора на свалку. Кумиров надо менять, - заискивающе улыбнулся сын.

- Это мое призвание - выбирать кумиров! - крикнул Бурленков. - Мое неотъемлемое право. Ты мне предложишь новых? Кого? Жириновского?

- Если его помыть немного, можно и Жириновского.

- Замечательно, я и Жириновский фотографией на стене. Такого мне еще не снилось.

Бурленков гневался, и сын струсил. Он сбегал за изъятыми портретами и стал старательно вдвигать их в рамки. Затем вздохнул:

- Ваше поколение искалечено.

- Нас калечили на фронтах, а вас калечат в казино!

- Что лучше? Что хуже? - педантично спросил сын. Не дождавшись ответа, он ушел. Бурленков придвинул к себе лист бумаги и продолжал писать: "Социализм - прежде всего, явление культуры, коллективистские формы - ее следствие..." Он вспомнил директора института и, морщась, начал ему втолковывать, как человеку неинтеллигентному и недалекому... Зазвонил телефон. Завскладом приглашал снова на работу: у профессора хорошая торговая хватка. А Бяку они намерены нейтрализовать. Бурленков посмеялся, слегка польщенный, и заверил, что после завершения одной неотложной статьи он постарается придти на склад и продолжить эту работу, имеющую важный общечеловеческий смысл.

Он сидел за машинкой весь день и следующее утро. В изнеможении поставил точку, откинулся к спинке стула и подумал, что в статье о социализме самое лишнее слово - "социализм". Оно изгажено, скомпрометировано. Нужно новое понятие. Он приписал еще абзац, раздраженно разъяснил эту мысль, загрустил от этих уточнений и дополнений, погрозил Марксу пальцем и с яростью сунул статью в портфель.

В лифте он столкнулся с соседом, который угрожал ему судом за испорченную итальянскую мебель. Сосед ласково покивал Бурленкову и, приблизившись к уху, спросил тихо:

- Статью о социализме, слыхал, пишите? Напрасны ваши старания. О покойнике можно и не вспоминать.

Бурленков ошеломленно дернулся:

- Не о покойнике пишу, а о нашей надежде. Вам этого не понять.

- Где уж нам, темным куркулям, понять? - просипел сосед. - Нагляделись на ваши фокусы, сам был в партии.

Бывший партиец важно садился в потрепанную "Ауди".

Придержав дверцу, он спросил Бурленкова:

- Подбросить к метро?

- Нет, спасибо, у нас разные пути.

Откуда этот владелец заморской мебели узнал о статье? Ну, конечно, Алексей разболтал. Сын убивает отца - эдипов комплекс. Бурленков помедлил в досаде и пошел назад к лифту.

Он вернулся в квартиру, швырнул портфель в сторону, снял пиджак, скинул ботинки и улегся на диван. Жить не хотелось.

Он подремал около часа, затем потянулся к проигрывателю. Послышались властные аккорды вагнеровской симфонии.

Еще через полчаса он уже стоял на ногах, утешенный, боеспособный, решительный. Он достал сумку, спутницу его походов по электричкам, почистил ее и отправился на Краснопресненскую базу.

До Выхина он не доехал, перебрался на линию, ведущую к Ярославском вокзалу. Он вышел к поезду до Сергиева Посада, но спохватился - придется пересесть на станции "Правда" и, что вполне вероятно, окажется на обратном пути в вагоне, где едет директор института, который обычно возвращается с дачи. Вот будет встреча!

Он свернул к Ленинградскому вокзалу, лихорадочно вспоминая, не живут ли на ленинградском направлении сослуживцы или знакомые, встреча с которыми была бы нежелательна.

Он обошел арочный стеклочугунный дебаркадер дальних поездов, оглянулся на его гулкое барское чрево, пожирающее мощные локомотивы с составами из второй столицы, и побрел по открытому продуваемому перрону. А ну-ка! - Бурленкова толкнули в спину. Он посторонился, крепкий мужик продирался вперед в обнимку с громадной коробкой. А ну-ка! - послышалось еще. И снова его обгоняли люди, нагруженные коробками, в которых покоились телевизоры, все, как на подбор, японские. А навстречу из притормозившей электрички наперли женщины с сумками на колесиках, с корзинами, прикрытыми белой тряпицей. Водоворотом тел, сумок, коробок Бурленкова оттеснило к краю платформы, и он понял, что, если хочет уцелеть, он должен попасть в течение толпы. Он решительно вклинился в поток и теперь уже сам покрикивал. Ему стало легче, и его совсем не заботило, с кем суждено повстречаться в пути...


Вернуться
Яндекс.Метрика