Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Дугин Лев Исидорович


Реквием по неизвестному солдату


СТРАСТИ ГОСПОДНИ В ПОСЕЛКЕ ГРЮНВАЛЬД


1

Со времен Правобережья - с давних пор - со мною работали две сестры: Вера - эдакая вертлявая хохотушка с дерзким характером - и Надя - картинная спокойная боярышня с плавной походкой. А теперь появилась новая сестра.

Вокруг небольшого немецкого поселка Грюнвальд летом, должно быть, и в самом деле зеленеют рощицы но тогда все было заснежено, голо, посредине громоздилась кирха, неподалеку стояла школа, улочки тянулись ровными линиями, одинаково обсаженные, с одинаковыми белыми двухэтажными домиками, с одинаковыми высокими красными черепичными крышами, а в садиках, среди кустов смородины и крыжовника, валялись диваны, столы, этажерки, разная утварь. Госпиталь разместился и в кирхе, и в школе, и в домах по эту и по ту сторону шоссе - санитарные машины одна за другой съезжали с шоссе, а длинные немецкие фуры запрудили улицы.

Шел поток - сотни, тысячи - и этот поток мог захлестнуть все палаты, все палатки, все дома, все строения.

Воздух огненно светился, с нашей стороны стреляли «катюши», им отвечала артиллерия, и в поле справа и слева поднимались дымки и фонтанчики.

- Я увидел ее впервые возле госпитальной кухни, отгороженной пустыми деревянными ящиками, с разведенным и жарко полыхающим под днищем огнем - новые сестры держались все вместе, жались к сторонке и на все вокруг смотрели робкими, изумленными глазами. Одну из них я спросил: Ты откуда?

Она не поняла, испугалась, прикусила губу, пряди волос выбились из-под косынки.

- Оттуда... - Она указала на машину, из которой санитары выносили раненого. Прошлое для нее уже не существовало, а существовало лишь то, что происходило вокруг, - эта неразбериха полевого госпиталя, который только еще развертывается, этот поток живых, но израненных, измученных, изувеченных, кричащих, стонущих тел.

Потом я увидел ее у крыльца с узлом, завернутым в марлю, в руках. К нам подошел главный хирург - тщедушный человек, прикрывший лысую голову белой шапочкой; халат его трепыхался на ветру; глаза покраснели от недосыпания.

-    Я дал тебе сестру - работать, - сказал он и указал рукой: - Кирха твоя. - Он указал на улицу налево. - И слева твое... - и, уже отойдя, повернулся и крикнул: - И справа тоже твое…

Операционную мы развернули в доме у шоссе. На месте сломанного палисадника образовалась площадка, в прихожей с рассохшимся полом санитары могли развернуться с носилками, госпитальное помещение приняло обычный вид.

Новая сестра среди нас отличалась, как свежий и умытый человек отличается от уставших, изношенных, окаменелых и опростившихся. Не было в ней прокуренного и проспиртованного голоса, крикливости и грубых жестов. Гимнастерка и юбка на ней были новые, складские, а волосы недавно прибрал умелыми руками городской парикмахер. Дохнуло чем-то почти забытым, давним. Это чувствовали мы все.

Помогала нам немка - высокая тощая старуха с выражением угрюмого достоинства на лице. Она старательно мыла полы и стены, сгибала в три погибели костлявую спину, резким движением головы отбрасывала с лица пегие от седины пряди волос и всем своим видом, казалось, показывала: то, что она делает, она делает зер гут, а до остального ей нет дела.

-    Schneller, Frau, быстрее, - говорил я.

-    Jawohl, ts wird bald fertig, - отвечала она с достоинством.

Немецкая речь заставляла девушек ежиться, как от щекотки; а новая сестра и представить себе не могла, что вот так, как ни в чем не бывало, она окажется в комнате рядом с немкой, не с кем-нибудь, а с немкой, и она таращила на нее глаза и старалась к ней не подходить.

Это была полнощекая девочка, только что после школы, после сестринских курсов, еще румяная, еще с пушком, еще с наивным тонким профилем. Ее глаза - большие томные сливы, покрытые влажной пеленой, - полны были радостью только что начавшейся взрослой жизни.

- Ну, как вы жили в Москве? - спросил я.

Она извлекла из-под халата, из кармана гимнастерки фотографию: группа мальчиков и девочек у какого-то здания.

Мы смотрели на незнакомые лица, на незнакомое здание, будто приобщаясь к иной, уже давно забытой жизни.

-   Да... - вздохнула Надя.

-   Красивая фотография, - сказала Вера.

-    Это ты? - спросил я.

-   Да, - возбужденно и радостно сказала новая сестра.

А санитары тем временем установили столы: один - фабричный, операционный, настоящий, а другой - самодельный, тяжелый, который мы год за годом тащили с собой.

- Помните Винницу... А помните Большую Осиповку... А помните Правобережье... Раненых было тысячи, - объяснили мы новой сестре

Послышались тяжелые шаги. Санитары развернулись с носилками в прихожей.

- Ну, начинаются страсти Господни, - сказала Вера.

2

Осколок пробил голень насквозь, и на икре была рваная дырка величиной с пятак.

- Спит? - спросил я и, чтобы проверить, уколол острием скальпеля ногу.

- Спит. - Надя плотнее прикрыла маску полотенцем.

Я провел скальпелем по коричнево-красной, смазанной йодом коже, кожа раздалась, прыснула кровь. Потом Вера держала зажим, я обводил вокруг них нитку, я старался как можно быстрее завязать два узла и, когда перевязывал один сосуд, думал о том, как удобнее обвести ниткой другой зажим, я следил за своими руками в резиновых перчатках, мысли шли в такт движениям, работа ладилась. Но чем глубже раздвигал рану, тем сильнее кровь текла из глубины, уже много кровавых салфеток валялось в тазу, и кровь свернулась на простыне в виде жидкого, зыбкого желе.

Хотя я смотрел только в рану, я видел, что банка с эфиром почти пуста, а сестры перешептываются, сестры с напряжением следят за моей работой. Но я не мог найти сосуд. Я не мог остановить то страшное, что надвигалось. Холодный пот выступил у меня на лбу. И, уже думая только о том, чтобы отсрочить это страшное и неизбежное, я закричал: «Скорее, скорее, жгут!» - но когда затянули, а потом ослабили жгут, я увидел, откуда прыснула кровь, и все было сделано быстро и правильно.

Немка налила в таз воды, на лице ее было прежнее выражение - то, что она делает, она всегда делает зер гут, - но глаза испуганно следили, как кровь с перчаток мутит и окрашивает воду. Я курил, устало сидя на стуле, заложив ногу за ногу и поправив белый халат так, чтобы свежая кровь на нем не испачкала брюк. Несмотря на спешку, усталость и пережитое волнение, все-таки было радостное чувство удовлетворения.

В ритм входишь не сразу. Но постепенно мы вошли в ритм, сестры с полуслова понимали меня, и когда заканчивалась работа на одном столе, санитары на другой уже успевали положить другого раненого. Надя становилась на наркоз, Вера - к инструментам, новая сестра - на повязки, потом я мыл руки в тазу, а когда мы возвращались к первому столу, там уже ожидал нас раненый, которого успевали принести санитары.

Когда ранение в руку - работать удобно, а для того, чтобы удержать на весу мускулистую, грузную ногу, нужна помощь санитаров. Но труднее всего переворачивать спящего под наркозом: он елозит по столу, он обвисает, буквально плавает в своей крови.

Мы работаем сосредоточенно, я не видел лиц - не до того, - я видел раны, руки, ягодицы, спины, плечи, ноги. Раненые противились, кричали, громко матерились, под наркозом они приходили в возбуждение, иной раз наваливалось пять человек, чтобы такого удержать на столе. После операции трудно приходить в себя - они лежали молча, смотрели в пространство, благодарили слабыми, разбитыми голосами.

Новая сестра, казалась, готова была каждому отдать свою юную жизнь - она бежала за носилками, поправляла подушки и одеяла, шептала что-то каждому на ухо...

И вот неведомо почему, просто будто захотелось вдохнуть свежего воздуха, не прерывая работы, я сказал новой сестре:

- Тебя, верно, провожали твои девочки, твои мальчики... Кто-то, верно, особенно ждет твоих писем...

- Да, да, - подхватили Вера и Надя. Им тоже хотелось вдохнуть свежего воздуха. - Кто-то особенно ждет?

Новая сестра не знала: смущаться ей или смеяться.

- Нет же, нет, - бормотала она.

Вечером пришел главный хирург, постоял, по своему обыкновению, за моей спиной, глядя, как я работаю, осмотрел инструментальный столик и сделал замечания, полистал журнал, потом направился к двери и бросил:

- Вы не копайтесь, вы быстрее, быстрее!..

И раненые стонали, кричали, требовали, противились, стоны и крики лежавших на полу на носилках смешивались со стонами и криками засыпавших под наркозом, эти стоны и крики сделались нам так же привычны, как шум движка, дававшего электрический ток, - мы не замечали ни шум движка, ни стонов, ни криков, и раненые думали, что мы равнодушны к их страданиям.

Мы работали напряженно, стараясь все делать хорошо и быстро, я с трудом распрямил спину - теперь явственной сделалась разница между настоящим операционным столом и самодельным, неуклюжим - мыл руки, курил, заполнял журнал и историю болезни.

Ночью сели ужинать. Устроились на кухне возле железной печки, на которой кипятились инструменты.

- Ты могла бы сделаться связисткой или разведчицей, - сказал я новой сестре. - Но ведь наша работа гуманная!..

Все эти мысли были важны для меня.

При трепетном свете свечи было видно, как побледнела новая сестра. Под глазами у нее выступила синева, она сидела молча, устало откинувшись.

Трудно было снова начать. Надя поменялась с Верой  и стала к столу с инструментами: она надышалась эфиром и засыпала, а санитары, эти здоровые ребята, валились с ног от усталости.

Казалось, мы работаем очень быстро, но когда - все чаще и чаще - подсчитывали сделанное, выходило не так уж и много, и это нас огорчало.

- Как вы там в Москве жили, - спросил я новую сестру. - Зажим... скальпель... иглу... Как вы там... в Москве…

- Да, да, - подхватили Вера и Надя. - Давай... выкладывай...

- Нет же, нет же, - стеснялась новая сестра.

На столе лежал голый худой паренек и тихо стонал. Его правая нога, перебитая на середине бедра и имевшая странное очертание, страшно раздулась; кожу покрыли зловещие пятна, а из большой грязной раны вытекала вонючая жидкость... Лица опытных старых сестер были тревожны, они думали о том же, о чем думал я, и от напряжения я почувствовал тупую боль у лба.

- Надо делать...

Вера громко позвала санитара. Как бы предчувствуя что-то, мальчик посмотрел на меня запавшими отрешенными глазами.

- Как звать?

- Володя, - сухим коричневым языком он провел по губам.

- Володя, нога плохая... Нужно отнять!

И тут он заныл, протяжно и однотонно:

- Не хочу... не дам…

- А жить хочешь?

- Хочу.

-& Ногу нужно отнять.

- Не хочу... не дам…

Новая сестра гладила мальчика по голове.

Когда ему дали наркоз, он все же успел сорвать маску и крикнуть:

- Не хочу... не дам...

- Выше! - крикнул я санитару и плавным круговым движением обвел нож вокруг ноги. Кожа раздалась, под ней было красное, теплое, сочное. Таким же плавным движением, но уже с силой я провел по этому красному - нож заскрипел по кости. Пила была острой, я пилил кость. Санитар отвернувшись, помогал, а я быстро пилил, стараясь нажимать как можно сильнее, у меня захватило дыхание и болела рука.

Потом наклонился к ровной красной поверхности культи.

Санитар, напрягаясь, поднял то бесформенное, что прежде было ногой, и это бесформенное плюхнулось в таз.

Я мыл руки и вдруг встретился глазами с немкой; глаза у нее были какие-то странные, какие-то сумасшедшие, она быстро забормотала что-то невразумительное и, схватив таз, бросилась вон.

...Был седьмой час утра, когда, устало поведя плечами, я снял халат в опустевшей перевязочной.

Мы хотели совсем немного поспать, и не было смысла особенно устраиваться. Вера и Надя легли в кухне на широком столе, санитары легли кто на операционный стол, кто на пол, на носилки, новая сестра в неудобной позе легла возле печки на стульях, а я на скамье. Я мгновенно уснул... но и мгновенно же проснулся от громкого голоса. Я не мог понять, что происходит, пока не узнал голоса главного хирурга.

- Уж извините, - кричал он. - Я постарше вас... Работать за всех я не могу... Уж извините!

Он продолжал кричать и тогда, когда, еще не открыв глаза, я сел на лавку и опустил ноги, и тогда, когда, все еще не открыв глаза, я натягивал сапоги; и только когда я встал и, как пудель, вылезший из воды, встряхнулся, пытаясь прогнать свинцовую сонную тяжесть, он похлопал меня по плечу и вышел.

3

Большой черный осколок, цепляясь, вылез из раны, и кровь хлынула сразу, булькая и пенясь.

Я навалился обеими кулаками на место, где проходил большой сосуд. Наложили жгут. Запасов крови не было. Надя торопливо сняла халат и легла на соседний стол, вытянув обнаженную руку. Вера склонилась над умирающим. Дыхание у него сделалось всхлипывающим, и мы все знали, что это значит. Сквозь белую кожу просвечивала синяя жилка, я проколол кожу, и спасительная кровь ровной темной струей полилась в банку из толстого стекла.

- Все... Кончился, - сказала Вера.

И я закричал, захлебываясь и путая слова:

- А вы делайте!..

И она, стоя у изголовья, резко отводила его руки к себе, потом его и своими руками изо всех сил нажимала на ребра, и из груди мертвеца вылетал хриплый, клокочущий стон.

Я пытался перелить ему кровь, но кровь не шла, мы, баллоном нагнетая воздух, пытались заставить ее течь, но она не текла, и ничего не помогло.

А мы как-то сразу почувствовали, что силы на исходе. Эта война... Ее начало отошло в далекое прошлое, наш путь на карте ломаной линией тянулся на восток, а потом на запад, кружился, топтался на месте - и в будущем уже ничего нельзя было представить себе, кроме войны. Война... Мы переезжали с места на место, вдоль дорог видели обгорелые каркасы домов, кладбищенские ряды печей, провисшие пролеты мостов, вздыбленные рельсы железнодорожных путей, мы принимали сотни и тысячи, сотни и тысячи - эта война, как бездонная яма, поглощала жизни.

В этот день было то же, что и накануне. Я резал, вынимал осколки, перевязывал сосуды, санитары несли и несли раненых, мы разрезали промокшие кровью, засохшие повязки, с одного взгляда я знал, что нужно делать, мы делали то, что нужно, потом клали вату, бинты, шины, я мыл руки, курил и за маленьким столиком записывал историю болезни.

Но сил уже было меньше.

Вера сказала новой сестре:

- Покажи-ка свою фотографию.

У новой сестры халат испачкался кровью - как раз там, где сердце. И как раз оттуда, из-под халата, из кармана гимнастерки она достала фотографию. Мы опять смотрели на незнакомую московскую улицу, на незнакомое московское здание, на незнакомых московских мальчиков и девочек.

- Да, - протянула Вера. - Жизнь…

И потом, работая, я не мог отогнать воспоминания: островки прошлой жизни - улица, лица, набережная реки, дом с балконом...

К вечеру пришел главный хирург - снова постоял за моей спиной, осмотрел инструментальный столик, полистал журнал.

- Быстрее, быстрее, - сказал он.

Этот человек, несмотря на возраст, не имел износа.

Ночью мы все еще работали, но это была уже не работа, это была наша агония. Мы теперь не говорили, мы кричали друг на друга.

- Вот торопите... Потом нужно ждать!

- Ага, я ходил в театр!

- Может, и в театр!..

А я кричал на санитаров: они лодыри! - а мы разве не лодыри? - им место не здесь, а на передовой! - а где место мне? Но разве мы не делали все, что могли?

От спирта, от недосыпания будто легкий звон стоял в моей голове, перед глазами туманилось, что-то красное плыло, мелькало, сливалось, и когда, отдыхая, я закрывал глаза, я все равно видел только кровь, только кровь.

Немка меняла воду в тазу.

- Фрау, Гитлер капут? - спросил я.

- Jawohl, конечно, - ответила она. На лице ее было упрямое достоинство.

- Фрау, дайн зон капут?

Голова ее откинулась, губы дрогнули.

- Фрау, дайн зон - гестапо?

Она подняла вверх руки.

- Бог знает правду! - крикнула она по-немецки.

Глаза ее сузились и тоскливо поблескивали из-под век - она стояла, подняв руку невероятно худая, высокая, прямая, может быть, давно сумасшедшая.

А новая сестра все перезабыла: не знала, как повесить систему, как наложить маску, как подать материал.

- Тебя хоть чему-нибудь учили! - закричала на нее Вера. А потом сказала:

- Покажи твою фотографию.

Мы снова смотрели на мальчиков и девочек.

- Ну кто, кто из них? - спросила Вера.

Новая сестра не понимала, чего от нее хотят. Она указала пальцем на одного из мальчиков и заплакала.

Мы смотрели на фотографию, вглядывались в лица, пытаясь перенестись в какую-то другую жизнь.

Я заметил, что раненый, ожидавший на столе, приподнялся на локти. Он тоже старался что-то разглядеть на фотографии.

И работа продолжалась, за исключением нескольких часов глубокой ночью, когда мы расположились кто как и укрылись шинелями. Говорили, что немцы перешли в контрнаступление. В самом деле, начиная с рассвета, гул канонады нарастал. Да, немцы перешли в контрнаступление. Слышались свист и разрывы. Дом трясся, стекла дребезжали. Все шло как обычно. Санитары приносили раненых, тяжело топтались в прихожей, разворачиваясь с носилками, немка меняла воду, одна сестра стояла на наркозе, другая - у инструментального столика, третья - на повязках, я после каждой операции курил и переходил к другому столу. Все произошло непонятно быстро. Я приготовился сделать разрез, но что-то огромное ворвалось, взорвалось, с пронзительным воем проникло в голову, и все закружилось, зашаталось, покрылось туманом...

Я с трудом приходил в себя. Кажется мне, или в самом деле белая пыль штукатурки падает с потолка? Раненого на столе не было. А вокруг суетились, кричали люди, что-то поднимали, что-то уносили. Командовал главный хирург.

- Здесь нельзя работать, - сказал я.

- Не здесь - в соседнем помещении!

Туда уже переносили столы. Новой сестры не было. Гул канонады нарастал. Сквозь окно с разбитыми стеклами и вылетевшей рамой видны были съезжавшие с шоссе санитарные машины. Гул канонады делался громче, явственней. Приближалось что-то огромное, страшное, что все сметет, все уничтожит.

Я хотел узнать, хотел понять, я не мог осознать, что произошло с новой сестрой. И пронзительно, нечеловечески, непереносимо прозвучало:

- Несите раненых!

Снова будут стоны, проклятия, крики, снова огромный ком боли, крови, страданий, смерти.

- Несите раненых.

Мы стали по местам.


Вернуться
Яндекс.Метрика