Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Головкова Лидия


Где ты?


ЛЮДИ ИСКУССТВА


В числе многих и многих расстрелянных и привезенных на кремацию в Донской в конце 1930-1940-х годах были, конечно, и люди искусства. Правда, по сравнению с другими уничтоженными гражданами чьи имена известны ныне во всем мире, есть и рядовые служители искусства. Правда, по сравнению с другими уничтоженными гражданами их не так много - «всего» около 70 человек. Среди них есть люди, чьи имена известны ныне во всем мире, есть и рядовые служители искусства.

В апреле 1937 года был арестован директор Государственного академического Большого театра В.И. Мутных, а с ним - несколько оркестрантов. Директор не имел своей квартиры и жил в гостинице Центрального дома Красной Армии. Вероятно, поэтому он был обвинен в создании террористической группы в рядах РККА - «для осуществления терактов против членов правительства». Большой театр, посещаемый высшими лицами государства, являлся, по-видимому, особым «рассадником терроризма». Обвиненные в покушении на членов правительства музыканты, артисты балета, администраторы театра оказались не только в печах Донского крематория, но и в «Коммунарке», и особенно в расстрельных рвах Бутовского полигона.

Были последовательно, один за другим, расстреляны два директора МХАТа, один, М.П. Аркадьев, - в 1937-м, другой, В.-С.З. Боярский-Шимшелевич, - в 1940-м, с ним - актеры театра. Еще были расстреляны: директор театра в Казани, зам. директора госцирка, зам. директора фабрики театрального костюма. Был расстрелян заведующий музыкальной частью Белбалтлага Б.С. Пшибышевский, до первого своего ареста - директор Московской консерватории. Кажется, нет отрасли искусства, представители которой не оказались бы в списках Донского: это артисты филармонии (чтецы-декламаторы, танцовщики, музыканты), художники, скульпторы, фотографы, архитекторы; это представители «Мосфильма». Здесь же, в Донском мы видим ответственных работников Радиокомитета, Это - первый председатель ЦК Союза работников искусства (РАБИСа) Ю.М. Славинский и несколько его сотрудников. А есть - просто баянист, просто пианист в столовой, просто артист «Мюзик-холла». Встречается и нечто более экзотическое, например, руководитель духового оркестра на макаронной фабрике...

«Пристальный человек»

По воспоминаниям Надежды Яковлевны Мандельштам, особым «знаком доверия» к писателям было приглашение их в ОГПУ во время допроса кого-нибудь из коллег. Приглашенных помещали в соседнюю с допросной комнатой. «Классик советской литературы» писатель Петр Павленко таким образом присутствовал в 1934 году при допросе Осипа Мандельштама.

Павленко рассказывал: «...У Мандельштама при допросе был жалкий и растерянный вид, брюки падали - он все за них хватался, отвечал невпопад - ни одного четкого и связного ответа, порол чушь, волновался, вертелся, как карась на сковородке». Вот что писал так называемый советский классик о попавшем в страшную беду коллеге - гениальном поэте.

Более 200 литераторов и журналистов расстреляны и захоронены в спецзоне «Коммунарка», немногим меньше кремированы и захоронены в Донском - 175. В числе загубленных писателей есть люди с мировой известностью и есть совсем молодые, не успевшие еще развернуться во всю силу своего таланта. Большинство их расстреляны в 1937 и 1938 годах, некоторые - в 1940-м, а имевшие отношение к Еврейскому антифашистскому комитету (ЕАК) - в начале 1950-х годов.

27 января 1940 года был казнен писатель, которого ныне читают во всем мире, «и чем дальше, тем больше», - добавляет Фазиль Искандер, говоря об Исааке Бабеле. «Бабель как-то сказал, - пишет Ф. Искандер, - что стиль современной эпохи заключается "в мужестве, в сдержанности, он полон огня, страсти, силы, веселья"». Как раз все это было характерно для самого Бабеля и его творчества. Но юношеское романтическое отношение к революции обернулось вскоре для писателя совсем иным чувством. «Почему у меня непроходящая тоска? - спрашивает себя Бабель в дневнике. И сам отвечает: - Потому, что... я на большой, непрекращающейся панихиде».

С любовью пишет о Бабеле Константин Паустовский: «Из нескольких замечаний и вопросов Бабеля я понял, что это человек неслыханно настойчивый, цепкий, желающий все видеть, не брезгующий никакими познаниями, внешне склонный к скепсису, даже к цинизму, а на деле верящий в наивную и добрую человеческую душу. Недаром Бабель любил повторять библейское изречение: "Сила жаждет, и только печаль утоляет сердца"».

«Бабель знал за собой это сильное свойство, - пишет в другом месте К.Г. Паустовский, - выпытывать людей до конца, потрошить их жестоко и настойчиво, или, как говорили в Одессе, "с божьей помощью вынимать из них начисто душу"».

Сам Бабель о себе писал: «На моем щите вырезан девиз: "Подлинность!" Поэтому я так медленно и мало пишу. Мне очень трудно. После каждого рассказа я старею на несколько лет. Какое там к черту моцартианство, веселье над рукописью и легкий бег воображения!.. Когда я пишу самый маленький рассказ, то все равно работаю над ним, как землекоп, как грабарь, которому в одиночку нужно срыть до основания Эверест. Начиная работу, я всегда думаю, что она мне не по силам...»

К себе Бабель относился чрезвычайно строго. Он писал: «У меня нет воображения. У меня только жажда обладать им. Помните, у Блока: "Я вижу берег очарованный и очарованную даль". Блок дошел до этого берега, а мне до него не дойти. Я вижу этот берег невыносимо далеко. У меня слишком трезвый ум. Но спасибо хоть за то, что судьба вложила мне в сердце жажду этой очарованной дали. Я работаю из последних сил, делаю все, что могу, потому что хочу присутствовать на празднике богов и боюсь, чтобы меня не выгнали оттуда».

Настоящая фамилия писателя Исаака Эммануиловича Бабеля - Бобель. Он родился в 1894 году в Одессе в семье торговца - в знаменитом районе Молдаванка, населенном в основном одесскими налетчиками и бандитами. Во время погрома 1905 года

Бабель выжил только потому, что его спрятала у себя христианская семья. А его дед стал одной из трехсот жертв расправы.

Свободно владея языками - идишем, русским, французским и немецким, Бабель первые свои произведения писал на французском, но они не сохранились. В короткой автобиографии Бабель рассказывал, что в 1916 году он познакомился с А.М. Горьким, который был его первым редактором, и тот, посчитав, что юноша талантлив, но совсем не знает жизни, «отправил» его «в люди».

«С 1917 по 1924 год, - писал Исаак Эммануилович, - я был солдатом на румынском фронте, потом служил в ЧЕКА (переводчиком. - Авт.), в Наркомпросе, в продовольственных экспедициях 1918 года, в Северной армии против Юденича, в Первой Конной армии, в Одесском губкоме, был выпускающим в 7-й советской типогра;фии в Одессе, был репортером в Петербурге, в Тифлисе и проч. И только в 1923 году я научился выражать мои мысли ясно и не очень длинно. Тогда я вновь принялся сочинять».

В 1923 году были опубликованы рассказы Бабеля, позднее составившие циклы «Конармия» и «Одесские рассказы». Уже с первой публикации Бабель стал известен в литературных кругах, но одновременно подвергся критике. Отдавая должное литературному таланту Бабеля, ему, тем не менее, указывалось на «антипатию делу рабочего класса», его упрекали в «натурализме и романтизации бандитизма». Известный командарм, впоследствии маршал С.М. Буденный после выхода «Конармии» сделался злейшим врагом писателя, называя это произведение «сверхнахальной бабелевской клеветой». Правда, писатель не очень переживал по этому поводу. А вот проявления антисемитизма его каждый раз больно ранили.

«Слеза блестела за выпуклыми стеклами его очков, - вспоминал по этому поводу К.Г. Паустовский. - Он снял очки и вытер глаза рукавом заштопанного серенького пиджака.

- Я не выбирал себе национальности, - неожиданно сказал он прерывающимся голосом. - Я еврей, жид. Временами мне кажется, что я могу понять все. Но одного я никогда не пойму - причину той черной подлости, которую так скучно зовут антисемитизмом».

Большая любовь и «двадцатилетняя, ничем не омраченная», по словам Бабеля, дружба связывала его с А.М. Горьким. Для Бабеля Горький был «совестью, судьей, примером». Они часто виделись. Бабель ездил к Алексею Максимовичу в Италию, когда бывал за границей, а позже иногда по нескольку дней жил у него в Горках. Бывая у Горького, Бабель неоднократно встречался с Г. Г. Ягодой, что отнюдь не доставляло писателю удовольствия. Однажды, приехав домой из Горок, он с возмущением рассказывал:

«Когда ужинали, вдруг вошел Ягода, сел за стол, осмотрел его и произнес: "Зачем вы эту русскую дрянь пьете? Принести сюда французские вина!" Я взглянул на Горького, тот только забарабанил по столу пальцами и ничего не сказал».

В другой раз, возвратившись от Горького, Бабель рассказал:

«Случайно задержался и остался наедине с Ягодой. Чтобы прервать наступившее тягостное молчание, я спросил его: "Генрих Григорьевич, скажите, как надо себя вести, если попадешь к вам в лапы?" Тот живо ответил: "Все отрицать, какие бы обвинения мы ни предъявляли, говорить 'нет', только 'нет', тогда мы бессильны"».

Позже, когда уже при Ежове шли массовые аресты, вспоминая эти слова Ягоды, Бабель говорил: «При Ягоде по сравнению с теперешним, наверное, было еще гуманное время».

Бабель жил в Москве в Большом Николо-Воробинском переулке, деля половину небольшого двухэтажного особнячка с австрийским инженером Бруно Штайнером (это обстоятельство припомнят ему во время следствия). Жена Бабеля, художница, с 1925 года проживала в эмиграции во Франции, мать и сестра жили в Бельгии. Он ездил к своим близким в 1927 и 1932 годах, находился за границей по году и более.

К тому времени Бабель был уже широко известен в Европе. Гражданская жена Бабеля - Антонина Николаевна Пирожкова, прожившая с ним последние семь лет, вспоминает: «Писатели, приезжавшие в те годы в Советский Союз, всегда приходили к Бабелю. Однажды у нас обедал Андре Жид, Леон Фейхвангер говорил с Бабелем о Советском Союзе и Сталине. "Сказал много горькой правды"», - признавался Бабель жене, но какой именно, не распространялся. Большим другом Бабеля был выдающийся французский писатель, философ, историк искусства Андре Мальро, которого во Франции называли легендой XX века.

О своем соотечественнике и почти сверстнике Сергее Есенине Бабель писал с восторгом и тревогой за его судьбу: «...Встретил Сережу Есенина, мы провели с ним весь день. Он вправду очень болен, но о болезни не хочет говорить, пьет горькую, пьет с необыкновенной жадностью, он совсем обезумел. Я не знаю - его конец близок ли, далек ли, но стихи он пишет теперь величественные, трогательные, гениальные!»

Несмотря на огромное человеческое обаяние, покорявшее всех, кто сталкивался с писателем, близких друзей у Бабеля практически не было. Единственным по-настоящему близким человеком была его мать, которой он писал чуть ли не ежедневно. «Вы знаете, что мать - одна из немногих моих привязанностей, вернее всего - единственная и неистребимая любовь», - писал он друзьям в одном из писем.

Дома о Бабеле говорили, что «его доброта граничит с катастрофой». В некоторых случаях он просто «не мог совладать с собой». Он раздавал часы, галстуки, рубашки и говорил: «Если я хочу иметь какие-то вещи, то только для того, чтобы их дарить».

Жизнь Бабель любил как никто, считал, что человек рождается для наслаждения жизнью, любил смешные ситуации, сам их придумывал и при этом очень весе лился. Фазиль Искандер писал: «Меня покорило его полнокровное черноморское веселье в почти неизменном сочетании с библейской печалью».

«Все, кто видел Бабеля за работой... - пишет о том же Паустовский, - были поражены печальным его лицом и его особенным выражением доброты и горя».

Пришло время, и то один то другой из близких людей стали уходить в мир иной. В одном из своих писем к матери Бабель сообщал: «Главные прогулки по-прежнему на кладбище или в крематорий». Писатель Т. Стах рассказывал, что Бабель был на кремации своего земляка поэта Эдуарда Багрицкого. Бабель попросил, чтобы его пустили вниз, куда никого не пускают, и где в специальный глазок он видел весь процесс сожжения.

Когда был снят со своего поста Ягода и его место занял Ежов, положение Бабеля непредвиденно осложнилось. Дело в том, что в 1927 году у Бабеля был легкий, ни к чему не обязывающий романчик с Евгенией Соломоновной Фейгенберг. По словам Бабеля, они провели в Берлине несколько восхитительных дней и ночей. После этого долго не виделись. А в 1931 году Евгения Соломоновна стала женой Ежова. После случайной встречи в Москве связь их на некоторое время возобновилась. Нарком если и не знал доподлинно, то догадывался об их романе. Евгения Соломоновна, привыкшая быть предметом поклонения многих известных людей, не выпускала из поля зрения своего бывшего любовника, ставшего знаменитым писателем. В доме ее подруги Зинаиды Глинкиной часто собирались гости из мира искусства, и без Бабеля - замечательного рассказчика и весельчака - никак нельзя было обойтись. В салоне Глинкиной бывали Михоэлс, Утесов, туда приглашали людей, с которыми было интересно провести вечер, которые были остроумны и умели «повеселить» гостей.

По приглашению Евгении Соломоновны бывал Бабель и в доме Ежова, хотя сам Ежов по понятным причинам совсем не радовался этому гостю, он терпел его присутствие молча и недружелюбно.

Но у Бабеля здесь имелся свой, чисто профессиональный интерес. Он все хотел разгадать какую-то загадку. Еще со времен Гражданской войны и работы в ЧК Бабель собирал материалы о чекистах. Им была даже составлена книга под названием «ЧЕ-КА», вышедшая в количестве 50 экземпляров, которую распределили среди членов Политбюро и ЦК. Сталин, ознакомившись с книгой, якобы сказал, что она «полезная, но несвоевременная»... Следов этой книги, однако, до сих пор не найдено, некоторые даже сомневаются, была ли она.

Бабель полюбил работать на даче в писательском поселке Переделкино - вдали от суетливой Москвы. Антонина Николаевна Пирожкова писала: «В последние годы желание писать владело Бабелем неотступно.

- Встаю каждое утро, - говорил он, - с желанием работать и работать и, когда мне что-нибудь мешает, злюсь».

А тут вдруг случилось такое, что поневоле пришлось прервать работу, и не на время, а навсегда...

Бабеля арестовали на даче в Переделкине.

Когда кончился обыск, Бабель тихо сказал жене:

- Не дали закончить... - Вероятно, он имел в виду «Новые рассказы».

- Ужаснее всего, что мать не будет получать моих писем, - проговорил Бабель и надолго замолчал.

Машина с арестованным и его женой доехала до Лубянки, въехала в ворота и остановилась перед закрытой массивной дверью, охранявшейся двумя часовыми.

Бабель поцеловал жену, проговорил: «Когда-то увидимся...» и, выйдя из машины, не оглянувшись, вошел в эту дверь.

При обыске в доме на Николо-Воробинском изъяли 15 папок, 11 записных книжек, 7 блокнотов с записями, более 500 писем - материалы на несколько томов. Забрали даже листы с дарственными надписями, которые выдирали из подаренных Бабелю книг. Комнату его опечатали.

На следующий день после ареста и всех формальностей, связанных с приемом нового заключенного, Бабеля отвезли в загородную Сухановскую тюрьму. Секретная пыточная тюрьма НКВД первоначально предназначалась для чекистов высшего и среднего звена из ежовского окружения. Одним из первых (и главных!) подследственных Сухановки с апреля 1939 года стал сам Ежов. И этот подследственный, горя ненавистью к бывшему любовнику своей жены, оклеветал его одним из первых, а заодно - и свою жену, умершую при невыясненных обстоятельствах, обвинив их в совместном шпионаже в пользу Англии. Ежов действовал безошибочно - он слишком хорошо знал, что за этим последует. Через пять дней Исаак Бабель был арестован.

На следствии Бабеля ознакомили и с другими доносами. Ему были зачитаны выбитые на допросах показания Бориса Пильняка против него, Мейерхольда и других (Борис Пильняк был расстрелян 21 апреля 1938 года, т. е. за год до описываемых событий, и захоронен на территории спецобъекта НКВД «Коммунарка»).

Как следовало из дела, Бабель был «в разработке» у «органов» с 1934 года. За ним велась постоянная слежка. Доносили не только штатные и внештатные агенты, но и собратья по перу. «Источник» (понимай - писатель-стукач) записывал высказывания Бабеля, оказавшиеся затем в следственном деле: «Советская власть держится только идеологией... Люди привыкают к арестам, как к погоде. Ужасает покорность партийцев, интеллигенции к мысли оказаться за решеткой. Все это является характерной чертой государственного режима».

Первый зафиксированный допрос Бабеля продолжался в Сухановке трое суток: 29-30-31 мая 1939 года. Сначала Бабель не признавал себя виновным и все отрицал. Но Сухановская тюрьма - не то место, где можно долго сопротивляться. Недаром один из сухановских узников насчитал 52 вида пыток, применявшихся в этом узилище. Жутковато видеть имена следователей, «работавших» с подсудимым: мастер «обобщенных», т. е. в нуж- ном русле составленных протоколов Л.Л. Шварцман, Б.В. Родос, знаменитый тем, что по приказу начальства зверски избивал осужденных на казнь перед самым приведением приговора в исполнение.

10 июня Бабеля перевели из Сухановки во внутреннюю тюрьму.

Допросы, правда, не такие «интенсивные», возобновились. Далее было все, как у всех в подобных случаях: признания в шпионаже, троцкизме, подготовке покушения на тов. Сталина и Ворошилова. Те, кто знаком со следственными делами тех лет, не нашли бы здесь ничего нового или оригинального. Разве что имена людей, всплывавших в деле и представлявших цвет отечественной культуры: Пастернак, Валентин Катаев, Утесов, Шостакович, Эйзенштейн, Эренбург, Юрий Олеша, Михоэлс, Мейерхольд, Михаил Кольцов. В том же следственном деле «вскрывались» самые опасные для Бабеля связи - с его другом французом Андре Мальро и австрийцем Бруно Штайнером, с которым Бабель жил в одной квартире в Николо-Воробинском переулке.

В сентябре 1939 года Бабель написал покаянное письмо на имя Берии. Тяжело читать его. Ценой унижения и самооговора писатель пытался выговорить себе разрешение напоследок поработать с рукописями, которые были отобраны при аресте. Напрасные усилия.

Следствие близилось к концу. Теперь Бабеля мучила уже не собственная судьба, ему доставляло, по его словам, «невыразимые страдания» то, что в результате пыток и избиений он оговорил многих ни в чем не повинных людей - жену Ежова и людей из ее окружения: И. Эренбурга, С. Михоэлса, С. Эйзенштейна, Б. Пастернака, группу журналистов. Трижды он писал письма с просьбой вызвать его для объяснений по этому поводу, сначала - на имя Генерального прокурора, затем - Председателя Военной коллегии Верховного суда СССР. Какой-либо реакции на эти письма не последовало.

26 января 1940 года состоялся суд. Бабель отказался от всех своих показаний. Но это уже не имело никакого значения. Военной коллегией Верховного суда СССР он был приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 27 января 1940 года в 1 час 30 минут. В ту же ночь его останки были отправлены на кремацию...

Первое издание «Избранного» Бабеля появилось уже в 1957 году. Но лишь в 1960-х годах «официальный источник» сообщил, что писатель Исаак Эммануилович Бабель был расстрелян.

«Трудно привыкнуть к тому, что Бабеля нет, - писал К.Г. Паустовский, - что какой-то кусочек свинца разбил ему сердце и навсегда погасил тот удивительный пир жизненного богатства и поэзии, что жил в этом пристальном человеке»...

Театральный диктатор

Известнейшие в стране люди - режиссер Всеволод Мейерхольд и журналист Михаил Кольцов были расстреляны в один день - 2 февраля 1940 года.

 

Настоящее имя Мейерхольда - Карл Казимир Теодор Майергольд. В год своего совершеннолетия он принял православие с именем Всеволод (не столько в честь святого, сколько в честь своего любимого писателя В.М. Гаршина, привлекавшего Мейерхольда больше всего тем, что тот покончил с собой в расцвете лет: этот вопрос чрезвычайно волновал тогда будущего режиссера).

Театральная карьера Мейерхольда была весьма успешной. С 1922-го по 1938 год он руководил Театром Революции, преподавал на режиссерских курсах, получил звание Народного артиста Республики. Это было время наивысшей славы режиссера - теоретика и практика театрального гротеска, создателя знаменитой актерской системы, получившей название «биомеханика».

Но уже с середины 20-х годов начались попытки закрыть театр Мейерхольда. А тут к творческим тревогам прибавились личные. Мейерхольд без памяти влюбился в свою ученицу Зинаиду Райх, хотя уже четверть века как был женат на Ольге Михайловне Мунт и имел с ней трех взрослых дочерей. Зинаида Райх также была замужем - за Сергеем Есениным, от которого у нее была дочь Татьяна и она ждала второго ребенка. Женитьба С. Есенина на 3. Райх была в духе того времени. Райх была невестой друга Есенина, поэта Алексея Ганина, когда друзья решили отправиться в поездку на Соловки. На пароходе Есенин неожиданно для всех, и, вероятно, для самого себя сделал Зинаиде Николаевне предложение. Она согласилась. Тут же на берегу в маленькой сельской церкви в присутствии недавнего жениха они обвенчались. Правда, Есенину семейная жизнь вскоре настолько опротивела, что он попросил своего друга Мариенгофа объявить «Зинке», что у него появилась другая женщина. Через некоторое время он, действительно, увлекся танцовщицей Айседорой Дункан и укатил с ней в дальние страны. А Мейерхольд и Зинаида Райх в 1922 году поженились. Оставленная первая жена Мейерхольда принародно перед иконами прокляла своего бывшего мужа и его молодую жену, о чем впоследствии не раз пожалела. Мейерхольд же поступил согласно своим представлениям о долге и мужской чести. Возвращаясь с гастролей, он отправил своей жене телеграмму, чтобы она с дочерьми выехала из квартиры, т. к. он едет туда с новой молодой женой. Детей Есенина Мейерхольд усыновил и был к ним очень привязан. Зинаиду Николаевну, которая была младше Мейерхольда на двадцать лет, он просто обожал, говорил, что она ему «как поводырь слепому». Он даже прибавил к своей фамилии фамилию жены: теперь он звался Мейерхольд-Райх.

«Сколько я ни повидал на своем веку обожаний, но в любви Мейерхольда к Райх было нечто непостижимое, - писал кинодраматург Е. Габрилович. - Неистовое. Немыслимое Беззащитное и гневно-ревнивое... Нечто беспамятное. Любовь, о которой все пишут, но с которой редко столкнешься в жизни. Редчайшая... Пигмалион и Галатея...»

Любовь и талант Мейерхольда помогли сделать из Зинаиды Николаевны хорошую актрису, приму его театра. Но актеры, разумеется, терпеть ее не могли, считали бездарной, взбалмошной, красоту ее не признавали и называли «кривоногой». Ведущие артисты из-за нее ушли из театра. Один В. Маяковский, из уважения к Мейерхольду, поддерживал Райх.

Расставшись с Дункан, Есенин вернулся в СССР, встретился с Райх, был поражен ее новым обликом и опять увлекся своей бывшей женой. Они начали тайно встречаться. Мейерхольд знал об этом. А потом было 28 декабря 1925 года, когда ночью позвонили и сообщили о гибели Есенина. И была истерика Райх, и заботы Мейерхольда, приносившего ей воду и мокрые полотенца. На похороны они поехали вместе; мать Есенина крикнула ей от гроба:

-Ты виновата!..

В 1930 году, будучи с гастролями за границей, Мейерхольд был потрясен известием о другой невосполнимой потере: гибели Маяковского. Все это было как-то странно и до сегодняшнего дня не до конца выяснено.

Всеволод Мейерхольд в 1917 году безоговорочно принял большевистский переворот и вместе с поэтами Блоком, Маяковским, Ивневым и художником Натаном Альтманом явился в Смольный, чтобы засвидетельствовать свою готовность сотрудничать с новой властью. Мейерхольду тогда исполнилось 43 года, он был признанным мастером «нового театра». Конечно, Мейерхольд всегда был революционером в искусстве и считал, что новая власть и революционные массы откроют новый этап в его творческих исканиях. Он яростно воевал на диспутах, выпускал театральный журнал, поражал всех фантастическими постановочными экспериментами.

Надо признать, что Мейерхольд оказался в числе тех деятелей искусства, которые без малейших сомнений приняли большевистский террор. Его не смущало, что вчерашних друзей расстреливали по ложным обвинениям, не огорчали разруха и голод, одичание страны. Свою задачу он теперь видел в том, чтобы средствами революционного агитационного театра помогать новой власти. В 1918 году он вступил в РСДРП(б) и возглавил Театральный отдел Наркомпроса. Ощутив себя «театральным диктатором от большевизма», Мейерхольд объявил «Театральный Октябрь»: надел кожаную куртку и такую же кепку, прицепил парабеллум к поясу и потребовал от всех театральных деятелей следовать его примеру. Тем же, кто не захочет или не сможет этого сделать, он угрожал не столько в шутку, сколько всерьез... расстрелом.

Однако время шло, и год от года становилось все яснее, что произошло какое-то трагическое недоразумение: послереволюционная жизнь совершенно не соответствовала ожиданиям, ради которых проливалось столько крови. Что касается театра Мейерхольда, то «народные массы» не понимали и не принимали его постановки с их сверхсложным символическим языком. Руководители искусства, от имени «народа» наставляли мастера, что ставить и как. Мастер выходил из себя...

В январе 1938 года театр Мейерхольда был закрыт. В разгар травли и нападок на Мейерхольда и «мейер- хольдовщину» Зинаида Райх, ни с кем не посоветовавшись, написала чрезвычайно дерзкое письмо Сталину: она заступалась за мужа, намекала на то, что вождь ничего не смыслит в русском искусстве и приглашала его в гости на чашечку чая. Следователь, занимавшийся реабилитацией Мейерхольда, считал, что письмо Райх сыграло очень скверную роль во всей этой истории. Хотя трудно представить себе, чтобы Мейерхольд мог уцелеть, если не в те, то в последующие годы. Самого Мастера с некоторых пор не покидало предчувствие трагического конца. Юрий Олеша говорил, что даже в годы славы и признания Мейерхольд иногда вдруг наклонялся к нему и без всякой видимой причины говорил шепотом: «Меня расстреляют».

В.Э. Мейерхольд был арестован на своей ленинградской квартире 20 июня 1939 года. Одновременно в Москве в его пятикомнатной квартире в Брюсовом переулке был произведен обыск, при котором присутствовала его жена. В протоколе обыска имеется графа о предъявлении жалоб обыскиваемого. Обычно эта графа не заполняется. Даже и мысли такой никому не приходит в голову во время ареста. Но в данном случае была зафиксирована жалоба Зинаиды Райх, возмущенной наглым поведением одного из сотрудников НКВД. Впоследствии этот сотрудник получил выговор от начальства, но не за проявленную грубость, как естественно было бы предположить, а за «допущенное протоколирование жалоб непосредственно обыскиваемым».

Через два дня после ареста Мейерхольда-Райха под конвоем отправили в Москву. Он был арестован по показаниям Бабеля, которого, в свою очередь, арестовали по показаниям Ежова. Всеволода Эмильевича допрашивали те же следователи, что и Бабеля. Скорее всего, как и Бабель, Мейерхольд оказался в Сухановской тюрьме.

Известно отчаянное письмо-заявление, которое написал доведенный до исступления режиссер из тюрьмы, пытаясь рассказать о том, как велось следствие. Письмо было написано ровно за месяц до расстрела, в январе 1940 года и адресовано Председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову:

«Вот моя исповедь, краткая, как полагается за секунду до смерти. Я никогда не был шпионом. Я никогда не входил ни в одну из троцкистских организаций (я вместе с партией проклял Иуду Троцкого). Я никогда не занимался контрреволюционной деятельностью... Меня здесь били - больного шестидесятишестилетнего старика, клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам (сверху, с большой силой) и по местам от колен до верхних частей ног. И в следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным вну- тренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что казалось на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли)». (Лев Аннинский рассказывал, что Шостакович, прочитав это письмо спустя годы, потерял сознание.)

Всеволод Эмильевич, вероятно, не знал о трагедии, разыгравшейся в его доме через месяц после его ареста. Поздним июльским вечером двумя неизвестными лицами, проникшими в квартиру с балкона, была убита его жена, Зинаида Райх. Ей было нанесено восемь глубоких ножевых ранений. Домработница Лидия Чарнецкая, прибежавшая на крики, получила сильнейший удар по голове, но осталась жива.

Похороны актрисы были более чем скромными. «Сверху» пришло указание не привлекать внимания, а артист Москвин даже сказал отцу погибшей: «Общественность отказывается хоронить вашу дочь». Зинаиду Райх похоронили на Ваганьковском кладбище, неподалеку от могилы Есенина.

Сразу же после похорон сотрудники НКВД объявили детям Райх, Татьяне и Константину, что они выселены и квартира переходит в распоряжение НКВД. Никакие ходатайства, письма и хождения по инстанциям результатов не дали, хотя квартира была полностью выкуплена Мейерхольдом.

Рана домработницы Чарнецкой оказалась нетяжелой, и через несколько дней женщина выписалась из больницы. Но ее тут же арестовали. Следствие было недолгим: допытывались, сможет ли она опознать убийц. Но перепуганная насмерть свидетельница никого не запомнила. Бывшую домработницу отправили в заключение в лагерь, после чего следы ее затерялись.

Прошел месяц после убийства Зинаиды Райх. Еще продолжалось следствие по делу Мейерхольда, а в его опустевшую квартиру пришли строители - разделять ее на две, с отдельными входами. В октябре три комнаты отдали молоденькой секретарше НКВД, по слухам, весьма приближенной к Берии. Двухкомнатную квартиру получил шофер Лаврентия Павловича, который вскоре обменял подарок на другую жилплощадь.

Тем временем Мейерхольд был переведен в Бутырскую тюрьму. Копию обвинительного заключения он получил 28 января 1940 года. 1 февраля 1940 года состоялось судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР. Приговор - высшая мера наказания.

В ту ночь, с 1 на 2 февраля расстреляли 22 человека. Трупы привезли в Донской на кремацию.

После убийства Зинаиды Райх первая жена Мейерхольда, Ольга Михайловна Мунт, вместе с дочерьми в течение года возила передачи бывшему мужу в Бутырку. Но однажды, проснувшись, Ольга Михайловна села на кровати и объявила дочерям: «Вашего отца больше нет». После этого через несколько месяцев она умерла, как говорили дочери, от горя.

Татьяне Есениной, которая была очень привязана к своему отчиму, удалось спасти архив Мейерхольда. Она передала его Сергею Михайловичу Эйзенштейну, который с риском для жизни хранил его на своей даче.


Вернуться
Яндекс.Метрика