Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Пшеницына Вера


Гоголевский, 15


Смычка


Я выросла в большой коммунальной квартире в доме на Гоголевском бульваре. Этот дом раньше принадлежал Томилину, управляющему банком "Волков и К°", но после революции дом реквизировали. Часть помещений была отдана в распоряжение МГУ.

В большой парадной зале расположились студенты Московского университета. В тяжелые послереволюционные годы десять студентов организовали коммуну, а после окончания университета перегородили роскошный зал фанерными перегородками, создали семьи и уже жили в коммунальной квартире. Мы, дети бывших коммунаров, осененные дружбой наших родителей, жили как бы одной семьей. Теперь, когда жизнь почти всех прошла, канула в вечность коммунальная квартира, студенческая коммуна, наступил новый век, возникло желание рассказать, как все было. В декабре 1999 года умерла, не дожив до 60 лет, младшая дочь Петра Семеновича Новикова - Ира. Ей, как и мне, хотелось оставить воспоминания о коммуне, в которой жили наши родители, о жизни на Гоголевском бульваре и об истории томилинского дома. Узнав, что я что-то пишу, она, собрав последние силы (у нее был рак легких, и она с трудом дышала), за две недели до смерти написала то, что хотела, собрала оставшиеся записи студенческих лет Петра Семеновича, позвонила мне и просила приобщить к рассказу о коммуне. Петр Семенович был завхозом и в течение четырех лет с величайшей аккуратностью вел записи о доходах и расходах коммуны в тщательно разлинованной тетрадке, и вот эти-то тетрадки достались мне. Десять лет они лежали на шкафу, я их мельком просматривала и откладывала. Теперь, когда начали с необычайной скоростью уходить окружающие меня друзья, я поняла, что ждать нечего. Я пролистала тетрадь расходов много раз, листы начали рассыпаться, а рассказ никак не выстраивался. Спасло то, что на первый взгляд казалось неважным - маленькие заметки-примечания - поездки на трамвае, билеты в театр Корша или Зимина, билеты на лекции. А в приходной тетради - работа на выставке, Моссельпром, червонцы. Нашлась копия зачетной книжки Новикова с перечислением всех профессоров и преподавателей; еще одна тоненькая тетрадь - расходы во время путешествия на Кавказ. И вот через призму всех расходов и доходов сложилась картина жизни студентов (наших родителей) в двадцатые годы. Многое пришлось уточнять и извлекать из Интернета: данные об инфляции в 1923 году, о театрах, об АРА, МОПРЕ, Моссельпроме; о вечерах в Политехническом из воспоминаний Шаламова. Конечно, все время приходила в голову мучительная мысль: почему не спросила, когда были живы папа, дядя Петя, как бы это пригодилось теперь, как бы оживило описанных людей поступками и чувствами. Ну, что есть, то и есть. Светлая память нашим родителям.

1921 год. Кончается Гражданская война. Новое правительство решает направить рабоче-крестьянские массы на учебу в вузы. На этой волне, по данным Госстата, в вузы в двадцатые годы приходит 17% студентов «пролетарского» происхождения. Идет тщательный отбор по графе «происхождение». «Кем были ваши родители до 17 года?» Плохо одетые, в старой разваливающейся обуви голодные студенты заполняют университетские аудитории и расселяются в реквизированных особняках бывших «буржуев». Вот оттуда и ведется дружба наших родителей.

В семейном альбоме Новиковых хранится фотография 1922 года. Это выпуск курсантов Военных сельскохозяйственных курсов Московского военного округа. На снимке - второй выпуск инструкторов по сельскому хозяйству. Петр Новиков рядом с будущими друзьями - С. Гусевым, В. Черновым, А. Коржуевым.

Выпускники курсов зачисляются на агрономическое отделение Пречистенского практического института. После реорганизации его это отделение переведено в 1-й МГУ на биологическое отделение физико-математического факультета.

Петр Семенович Новиков и его друзья поселяются на Пречистенском (Гоголевском) бульваре в доме Клавдия Николаевича Томилина, бывшего доверенного банковской конторы «Волков и К°», в парадном зале бельэтажа размером в 80 квадратных метров. Постепенно с началом учебного года к ним подселяли и других студентов, которые поначалу встречали отпор старичков.

Мой папа, Петр Александрович Пшеницын, прибыл в этот дом с университетским направлением, и его не хотели пускать - никому не хотелось уплотняться. На переговоры послали Новикова. Новиков был настроен на решительный отказ и на то, чтобы не пускать, но, как человек хозяйственный, увидев в руках новенького керосинку, решение изменил. Керосинка оказалась весьма весомым аргументом. Дружба двух Петров продолжалась всю жизнь.

Командированы на учебу в университет после службы в Красной армии Гриша Малышев и Саша Петров, в Томилинском доме появляются Глеб Грузинов и Валерьян Штатнов, Ваня Еременко.

Флер революции, ее лозунги, построение новой жизни, новых отношений между людьми - все это отражается и на студенческой жизни. Студенты на Гоголевском создают свою коммуну, не дожидаясь наступления коммунизма. Коммуна называется звонким именем - «Смычка». Может быть, это прообраз всеобщей коммунистической смычки, может быть, это кусок лозунга о смычке города и деревни. Все общее, все наше - по этим принципам строится жизнь коммуны.

Передо мной замечательно сохранившиеся в архивах Петра Семеновича Новикова тетради расходов и поступлений в кассу коммуны. 1923-1926 годы. Каждый день отражен на страницах тетрадей. Сквозь скупые записи проступает вся студенческая жизнь. Вот список членов коммуны: Данилов, Гусев Сережа, Грузинов Глеб, Винокуров, Иван Еременко, Шура Коржуев, Малышев Гриша, Новиков Петр, Петя Пшеницын, Вася Чернов, Валерьян Штатнов. (кроме Данилова и Винокурова, со всеми остальными я была знакома в годы предвоенные, а с некоторыми и до конца их жизни). Одиннадцать коммунаров участвуют в жизни коммуны.

Передо мной старинная любительская фотография, слегка выцветшая, но лица коммунаров отчетливо видны. На обороте - личные подписи участников. В верхнем ряду третий слева - Гриша Малышев. Он в шинели времен Гражданской войны, лицо суровое, мужественное. Настоящий борец за народное счастье. Рядом Петя Пшеницын, проступает легкая улыбка на открытом веселом лице, немного отстраненный Шурка Петров, он в гимнастерке, как будто только что с боевых действий, лицо мальчишеское, мрачноватое. Сидит слева Петя Новиков, немного настороженно, довольно маленький на фоне крупного Гриши. Он будущий летописец коммуны. Шурка Коржуев, донской казак, красавец, должно быть, покоритель женских сердец. Крупный, широколицый Серега Гусев, очень серьезный, и Вася Чернов, деревенский парень, он в украинской косоворотке, слегка наморщен лоб. На руках держит соседскую девочку, может быть Леночку Мачерет.

Члены коммуны - малообеспеченные дети рабочих, городских служащих, крестьян. Живые деньги, притом весьма скромные, поступают в общую кассу из их семей. Стипендии получают лишь Гриша Малышев и Шурка Петров - они участвовали в Гражданской войне, устанавливали советскую власть и, очевидно, поэтому заслужили. Гриша самый старший - ему, наверное, уже 25, а Шурка самый молодой, ему нет и двадцати. В тетради о полученных деньгах подробно записано, кто сколько дал в рублях и червонцах. Деньги идут в общую кассу. Записаны также деньги заработанные, например, от домкома за чистку крыши.

В 1923 году в Москве на месте свалки на берегу Москвы-реки, между Нескучным садом и Крымским мостом, готовится сельскохозяйственная выставка. Для ликвидации свалки нужны рабочие руки. Это хороший повод заработать для коммуны. Вот в приходе за июнь за работу на выставке - 400, 1549, 352 рубля. Это - 60% от полученных взносов за месяц. В июле уже 90%, меньше в авгу­сте. Выставка открылась 19 августа, над входом висел плакат со стихом Маяковского:

Глядит глазасто

Верст за сто

Все тут и земля и труд

Летит перекличка:

Да здравствует смычка!

Вот и здесь - смычка.

1923 год - год ужасной инфляции. Денежная масса под названием совдензнаки растет. Чтобы как-то сдержать этот безумный рост, правительство вводит в обращение бумажные червонцы, которые как бы соответствуют золотому эквиваленту. Событие отражено в приходно-расходных тетрадях коммуны. Первая запись - февраль 1923 года. Есть графа расхода в совзнаках и соответствующая в червонцах. Пытаюсь посчитать курс. Какой-то кошмар! Цена червонца возрастает каждый месяц - вот вдвое, втрое, в десять раз, потом в тридцать...

Нервно листаю старую тетрадку - в тысячу раз! Когда же конец? Конец наступает в феврале 1924 года: обвал, деноминация. Но пока рассматриваем источники поступления средств в кассу коммуны. И жизнь коммунаров в течение 23-го года.

Из приведенных данных высчитываю для наглядности средний месячный взнос в общую кассу каждого. Иногда это некорректно. Потому что точно неизвестно количество человек в каждом месяце. Сумму всегда делю на 11. Поэтому август неправомерен.

Средний взнос в кассу на 1 чел.

Март

  месяц Совзнак червонц примечание
  Январь     все на каникулах данных нет
  Февраль 78 р.80 3 р.41черв  
  Март 165 р.70 6 р.56 только ден. взносы
  Апрель 115 р.72 2 р.65  
  июнь 466 р.45 6 р.56 работа на выставке
  Июль 921р.18 9 р.90 работа на выставке
  Август 336 р.36 1 р.78 Работа в моссельпроме
  Сентябрь 1955 р. 7 р.39 моссельпром + стипендия
  Октябрь 1168 р. 1 р.89 только стипендия
  Ноябрь 9571 р. 11 р.20 Продукты, стипендия, моссельпром
  Декабрь 37187 р. 18 р.44  
1924 Январь   2 р.19 Натур, продукты
  Февраль   22 р.4 проведена деноминация
  март   29 р.4  

 

Из таблицы видно, как увеличивается масса денег в совзнаках, как дорожает червонец. Как увеличиваются взносы, если есть работа и как меняются цены на продукты фунт/рубль

Месяц

апрель

    июль

октябрь

декабрь

Хлеб

2 р.

3р. 25

19 р.

68 р.

Гречка

1р.

6 р.

32 р.

90 р.

Сахар

15 р.

40 р.

316 р.

800 р.

Мясо

9 р.

13 р.

160 р.

300 р.

Масло подсол.

4 р. 50

24 р.

130 р.

355 р.

Керосин

2 р.

6 р.

60 р.

160 р.

 

Продукты дорожают в десятки раз: гречка почти в 100 раз, сахар в 50 раз, керосин в 80!

На наших глазах такое происходило два раза: в 1947 году и более похоже в девяностые годы.

В августе в записях появляется Моссельпром. С таким названием в 1922 году организована корпорация по производству и продаже сельскохозяйственных продуктов. В Москве на Воздвиженке построен дом Моссельпрома, украшенный панно, созданным художниками Родченко и Степановой. Активно рекламирует продукцию Маяковский: «Нигде кроме, как в Моссельпроме», «Нам достались от старого мира только папиросы "ИРА"» Торговать в розницу папиросами, конфетами и прочей мелочью с лотков приглашаются разносчики-продавцы. Коммунары «Смычки» берут в аренду лоток, на деньги коммуны приобретена фуражка - и вперед, с лотком наперевес торгуют по очереди папиросами. В августе и сентябре основная часть прихода коммуны - торговля с лотка Моссельпрома. Помню, как рассказывал Петр Семенович о курьезном случае этой эпопеи. Торговать папиросами не все могли, но была очередь - бери лоток и иди. Шли на площадь у храма Христа Спасителя. Застенчивый Глеб Грузинов, очевидно, чувствовал какую-то неловкость в своем преображении в торговца. Ребята решили подшутить над ним. И вот к Глебу подходят двое солидных мужчин в шляпах (переодетые студенты), представляются университетскими профессорами и просят в долг продать папиросы «Герцеговина Флор»: они забыли деньги и завтра отдадут. Доверчивый Глеб, не задумываясь, отдает папиросы. Это самые дорогие папиросы. Несколько дней он никому не говорит о случившемся и ходит торговать в надежде встретить «профессоров». Ребята, умирая от хохота, каждый день спрашивают, не приходили ли «профессора».

Последний раз запись о Моссельпроме появляется в феврале 1924 года.

Красивым каллиграфическим почерком ведет записи в тетради Петя Новиков. Очевидно, он пишет пером «рондо». Специфический нажим. У прописных букв залихватские завитушки - такой почерк теперь не встретишь. В записях есть расход на приобретение перьев и, в частности, «рондо». Я стараюсь как-то обобщить такой редкостный материал об экономической жизни тех лет. Драматически выглядит 1923 год. Данные о ценах и о потреблении продуктов. Что коммунары едят? В феврале месяце съедают 7 пудов (112 кг) картофеля и 45 фунтов пшена (18 кг), 8 кг мяса. Ни сахара, ни каких-либо жиров нет, из сладкого только сахарин, хлеба всего 10 фунтов (4 кг). В день на человека выходит 300 г картошки. В марте значительно увеличивается количество картофеля, пшена и мяса, появляется подсолнечное масло и подсолнухи. Если фунты и стаканы перевести в современное исчисление, то за июль месяц сгрызано 8,2 кг. Вспоминаю рассказы родителей об университете тех лет: полы густо заплеваны шелухой от семечек (так вот откуда семечки!) Летом в университете встречаются босые студенты. Теперь и это понятно - обувь у коммунаров разваливается на ходу. Обувь заслуженная, дорево&люционная. Расходы на починку обуви возрастают. Каждый месяц у сапожника чинят ботинки и сапоги - Валерьян, Гриша, Петя, Сережа и Шура. Для спасения обуви покупают сапожную лапу и шило, но и это не спасает. По мере разваливания сапог на общественные деньги приобретают сапоги Грише в октябре, новые ботинки Сереже в апреле, а в июле - Коржуеву сапоги, Васе брюки и ботинки, в июле Глебу ботинки.

Листаю тетрадку - сахара в марте еще нет. В апреле появляется сахар 2 кг и 1 кг конфет, очевидно монпансье. (А в коммуне 11 человек!) В последующие месяцы увеличивается количество сахара до 5 кг в августе и к концу года снижается до 1 кг. В соответствии с ростом курса рубля повышаются цены на продукты первой необходимости и меняется состав корзины (как сейчас говорят). Анализируя состав потребления, я с удивлением обнаружила, что потребление сахара упало почти до нуля, а мяса - возросло. Объяснить это нелюбовью к сахару невозможно, и я построила график роста цен. Оказалось, что цены на сахар росли с той же скоростью, что и рост червонца, а в осенние месяцы рост цен на мясо значительно отставал (см. график). Фунт мяса в ноябре стоил в три раза меньше, чем фунт сахара.

В сентябре запись: «Поездка в Госбанк за червонцами». Сколько приобрели червонцев, неизвестно, но теперь видно, что это сделано правильно. В сентябре заработали 16000 совзнаков и превратили их в червонцы, которые к декабрю выросли в цене в 10 раз, а в феврале во все 100.

Судя по записям, в которых в каждой графе приводится соответствие совзнаков червонцам, курс крайне неустойчив. Наиболее достоверна запись от февраля 1924 г.: 11250 совзн. = 1 р. 25. После 12 февраля все записи в новых деноминированных рублях по курсу 1  р. =  10 000  совзнаков.

13 ноября в расходной тетради читаем: «Выдано Еременко расчетный пай, как уволенному из членов коммуны, а за приобретенное имущество - 3 350 р., и % заработка от Моссельпрома - 2700 р., итого 6050 р.». Коммуна «Смычка» была прообразом воображаемого коммунистического общества, в котором каждый член получал по потребности, а в общий котел отдавал все, что зарабатывал или привозил из дому. Если сапоги разваливались, то коммуна приобретала сапоги или ботинки, починка обуви проводилась из общей кассы, покупка брюк - нуждающемуся, а не всем подряд. Все члены должны быть абсолютно прозрачны в своих расходах, деньги получали из общей кассы. Это деньги на поездки домой на каникулы, на трамвай на встречу девушки, на баню, в больницу, билет в театр. По рассказам Петра Семеновича поздних лет, увольнение Ивана было связано с тем, что, ухаживая за девушкой, он непозволительно, с точки зрения коммуны, роскошествовал, дарил ей шоколад, обуржуазился. Эти факты он скрыл от общественности, которая сочла его поведение предательством идеалов. Коммуна осудила и сочла, что ему не место в их коллективе. Какая из этого может вырасти коммуна, теперь, по прошествии девяноста лет, мы видим на примере Северной Кореи и прочих коммунистических стран.

После 12 февраля 1924 года содержание записей о расходах меняется - нет подробного перечня продуктов, необходимых для общей кухни, сокращаются расходы на керосин. Похоже, что питание происходит в столовой, скорее всего в университетской. Из рассказов о столовой: стояли очереди за место, ложки растаскивали, хотя на них было выбито «украдено из МГУ», а в середине пробита дырка. Некоторые студенты после обеда клевали носом за столом - хотелось спать, уставали после ночных подработок. Появляется запись о шести абонементах в столовую АРА. Записаны: Чернов, Малышев, Грузинов, Штатнов, Гусев, Пшеня.

24 января 1924 года умер Ленин, и коммунары стояли в очереди на прощание в жуткий мороз, о чем мне рассказывал папа. В расходных тетрадях - за 1 р. 28 коп. приобретено 10 значков с изображением бюста В.И. Ленина. Приобретается за 10 коп. книжка «Французская революция». Ежедневно коммуна покупает газету «Правда» или «Известия». Каждые день жизни находит отражение в расходах в виде различных пожертвований: пролетариату Японии 500 р., жене погибшего коммуниста 300 р., помощь деревне, МОПРу (Международная организация помощи борцам революции).

Почти каждый месяц - нищему, потом более корректно - неимущему от 10 коп. до рубля.

Есть запись о приобретении Устава РКСМ, программы РКСМ. О том, были ли коммунары комсомольцами или нет, не знаю. Есть записи о расходах на членские взносы в разные организации, но в комсомольские - нет. Есть запись о том, что Глебу выдано на трамвай 15 коп. для поездки к коммунисту за рекомендацией и еще для поездки в Горки (может, навещал вождя пролетариата?) Из рассказов помню, что Глеб обсуждался в коммуне. Он в это время ухаживал за Настей Бундель, которая впоследствии стала его женой. Настя, дочь крупного чиновника на железной дороге, комсомолкой точно не была. Вопрос стоял ребром - может ли комсомолец ухаживать за девушкой некомсомолкой? Чем это кончилось, сказать трудно, может быть, Глеба убеждали в необходимости провести коммунистическое воспитание подруги.

Тема социального происхождения студента в те годы стояла очень остро. Социально чуждыми элементами считали детей дворян, священников, купцов. Студентки не носили в университете колец, серег и прочих украшений. За такие вольности могли отчислить. Перед началом учебного года в университете заседала комиссия по чистке. Комиссию возглавлял ректор, коммунистический идеолог университета. В нее входили и представители студентов из рабочего класса. (Похоже, что и Петя Пшеницын, как выходец из рабочих Глуховской мануфактуры, был в этой комиссии, о чем мама вспоминала.) Моя мама часто рассказывала, как ее вызывали на такую комиссию. Она никогда не скрывала, что ее отец был деревенский священник, и писала об этом в анкете. Ей казалось предательством сокрытие этого факта. Перед началом учебного года (наверное, 25-й год) она не нашла себя в списках, и выяснилось, что ее отчисляют и надо пройти комиссию. Член комиссии, будущий видный советский философ Бонифатий Кедров спросил ее, что такое религия, она с вызовом, как человеку, которому уже нечего терять, сказала: «Как принято нынче говорить, религия - это опиум для народа». Ее... оставили в университете.

В архиве Петра Семеновича обнаружена копия зачетной книжки. В ней на последней странице печать: «Постановлением факультетской комиссии по качественной проверке от 3/06 1924 года ОСТАВЛЕН на 2-й курс» и, разумеется, подпись.

О чем только не записано в расходной замечательной тетрадке! О приобретении примуса и почти еженедельные расходы на прочищалки для примуса и на бензин все для того же примуса, о приобретении горелки, починке примуса. Все для источника жизни. (Почему же запретила общественность в наше время Рукавишникову ставить памятник примусу?)

Встречаются курьезные записи. Васе Чернову выдано 80 руб. для поездки к Дорогомиловской заставе. (Для чего ехал - неизвестно.) В примечании: «Во время поездки деньги были похищены».

Вот общение с милицией. В сентябре (23-й год) Валерьян и Глеб потеряли документы, наверное, жизненно необходимые. Где и при каких обстоятельствах - записей нет. Однако в тетрадке за 23 сентября записано: «Вал. Штатнову (выдано) 180 руб. на футбол». А 1 октября: «Глебу и Валерьяну на объявление о потере документов выдано - 2975 р. и на трамвай 120 р.; Милиции за составление протокола на пропажу документов - 40 р.». Есть ли связь между футболом и потерянными документами? Теперь этого никто не узнает. 5 октября коммуна выдает 120 р. Валерьяну на приобретение новых документов. Таким образом, потеря документов обходится коммуне в 3255 р. А как быстро все оформлено! Судя по расходам, в то время все справки, выдаваемые госучреждениями, платные.

Вот запись в книге прихода: от МГУ в декабре получили банные билеты 7 штук на 2450 р. В январе коммунары приезжают из дома, и котел коммуны пополняется домашними припасами: - сало, мясо, ситный хлеб, пшено, рыба, махорка и конечно деньги. Все, все до копейки идет в общую кассу, в общий котел. Совершенно замечательная запись: «Найдено Сережей на Тверском бульваре в 3 часа ночи 100 рублей» (интересно, что он делал в 3 часа ночи на Тверском бульваре?), деньги сданы и записаны как приход.

Тетрадка аккуратнейшим образом разлинована. В графах, от кого и сколько получено в советских дензнаках, в червонцах. Все стипендии складывались вместе и по мере надобности деньги раздавались участникам на необходимые нужды. Об этом подробно в ежедневных записях и в расходных тетрадях за 1923- 1926 годы.

Часто встречаются записи о приобретении фотопринадлежностей, фотопластинок (так вот откуда в семейном альбоме плохо сохранившиеся, желтоватые любительские фото коммунаров тех лет). Расход на ремонт велосипеда. И покупку шин для него. (Откуда? Может, кто-то пожертвовал коммунарам старый велосипед?)

Гитара и балалайка звучат постоянно, и расход на струны зафиксирован.

Экономически трудное время совсем не мешало весело жить, ходить на диспуты, лекции, в театры и устраивать вечеринки.

Есть записи о приобретении билетов на лекции, диспуты и пр. В то время в Москве шла бурная культурная жизнь, и вряд ли она проходила мимо наших коммунаров. Я помню рассказы и папы, и дяди Пети о том, как они лично видели и слышали Маяковского, Луначарского, Троцкого.

Связного рассказа об этом у меня нет, поэтому осмелюсь привести отрывок из воспоминаний о двадцатых годах Варлама Шаламова.

«Выступления поэтов, писателей, критиков были двух родов: либо литературные диспуты-поединки, где две группы сражались между собой большим числом ораторов, либо нечто вроде концертов, где читали стихи и прозу представители многих литературных направлений.

Вечера в двадцатые годы были временем ораторов. Едва ли не самым любимым оратором был Анатолий Васильевич Луначарский. Раз тридцать я слышал его выступления - по самым разнообразным поводам и вопросам, - всегда блистательные, законченные, всегда ораторское совершенство. Часто Луначарский уходил от темы в сторону, рассказывая попутно массу интересного, полезного, важного. Казалось, что накопленных знаний так много, что они стремятся вырваться против воли оратора. Да так оно и было.

На диспут «Леф или блеф» в клуб I МГУ Маяковский вместе со Шкловским и кем-то еще пришел пораньше, прошелся по сцене, поднял для чего-то табуретку в воздух, опустил. Вышел на авансцену к залу, еще не полному. Еще шли по проходам, усажива;лись, двигали стульями.

Маяковский крикнул что-то. Зал затих.

-   Ну, что же, давайте начинать!

-   Давайте, давайте.

-   Да как начинать. От Лефа-то явились, а вот от Блефа-то нет.

Хохот, аплодисменты. Двадцатые годы были временем ораторов. И Маяковский был оратором не из последних. Оратором особого склада, непохожим на других. Это был «разговор с публикой» - так это называлось. Фейерверк острот, далеко не всегда удачных. Говорили, что остроты потоньше заготовлены заранее, а те, что погрубее, похамоватее - сочинены на месте».

Петр Семенович был неравнодушен к стихам Маяковского, многое знал наизусть и с удовольствием читал вслух (это уже в восьмидесятые годы).

Коммунары ходили и в театры

Есть запись, что куплено 9 билетов. Билеты к Зимину. В при­мечании: «Нерон» (очень известна из этой оперы эпиталама «Пою, тебе, бог Гименей»). В строке расходов: куплена книжка «Нерон», очевидно, для самообразования.

Посещали коммунары и театр Корша. В 1924 году театр открыл сезон сатирическим спектаклем В.Я. Типота и Н.Р. Эрдмана «Москва с точки зрения...» - яркой сатирой на быт и нравы Москвы 20-х годов. В этом театре ставились пьесы современных авторов. В основном это были яркие бытовые зарисовки

О вечеринках в коммуне.

В августе 1923 года каникулы кончаются, и коммунары собираются на новый учебный год. И вот неожиданная удача: они получают 3700 руб. за работу в Моссельпроме. Такую удачу необходимо отметить, и коммунары устраивают вечеринку - первую вечеринку за год - ведь был пережит такой трудный год! Приведена подробная раскладка. (Помним, что участников 11 человек, да еще и гости.) Что пьем? Две бутылки рябиновой, две портвейна и 15 бутылок пива! Чем закусываем? Просто - 10 фунтов ситного, 5 французских булок - и! - 21 фунт мяса. Как деликатесы - 2 фунта вареной колбасы, фунт сыру, 3 арбуза и две штуки пирожных (наверное, для дам). И огурцов 16 штук. Сергею 50 коп. на трам­вай (встречать или провожать гостей). Вечеринка в разгаре, зажигают Петька, Пшоня, он с гитарой, с гитарой и Коржуев. Любимая песня, почти гимн (автор Князев):

Нас не сломит нужда,

Не согнет нас беда,

Рок капризный не властен над нами...

Никогда, никогда, никогда, никогда

Коммунары не будут рабами

Записка на листочке, вырванном из тетрадки в клеточку, рукой дяди Пети: «Сегодня 26.01-82 года по радио исполняли одну из любимых песен коммуны», - и текст, приведенный выше.

Не менее любимая старинная студенческая песня:

Из страны, страны далекой

С Волги-матушки широкой

Ради вольного труда,

Ради юности веселой

Собралися мы сюда,

Пьем с надеждою чудесной

Из бокалов полновесных,

Первый тост за наш народ,

За святой девиз - вперед,

Вперед, вперед, вперед!

Я слышала эти песни в довоенные годы. На Гоголевском бульваре, когда собирались бывшие коммунары, этот замечательный хор: низкий голос дяди Гриши, тенор Васи и его балалайка, и папа с гитарой, отчаянно перебирающий струны, не жалея гитары. Старинные студенческие песни: «через тумбу-тумбу раз», «по рюмочке, по маленькой, налей, налей, налей», - чередуются со свежим толкованием учебного процесса: «выпьем мы за того, кто писал «Капитал», а еще за того, кто его прочитал», (в дипломах, выданных в 1928 году, значатся Политэкономия и Исторический материализм, так что с «Капиталом» знакомы не понаслышке). А вот и русские народные: «Славное море, священный Байкал», «Стенька Разин» - отчаянно громко - «И за борт ее бросает в набежавшую волну». Что ж вы, черти, приуныли? Нет, не приуныли! - и вступает балалайка, камаринская, и бывшие крестьянские дети пускаются в пляс: с выходом - Петя Новиков, чечетка - Вася, Валерьян.

В расходной тетради на другой день: стекольщику - 20 рублей. Хорошо погуляли!

Вечеринка, должно быть, удалась на славу, и 12 сентября снова вечеринка. Теперь несколько дешевле - из выпивки только две бутылки с загадочным названием «Подыминастроение» (в справочной литературе такого не встречается), арбуза также три (на дворе осень), сыр и колбаса опять, украшает стол и букет цветов. Коммунары ведут себя чрезвычайно галантно. «Цветы 1 бук. 180 р.! Примечание - Ане Соловьевой». Может, празднуют именины? Или вообще молодые, хочется праздников.

В августе 1925 года четверо студентов 3-го курса 1-го МГУ Новиков, Гусев, Пшеницын и Коржуев совершили путешествие на Кавказ. До нас дошла тоненькая тетрадка, в которой Петя Новиков со свойственной ему педантичностью записывал все дорожные расходы. Запись расходов дает яркое представление об этом путешествии.

30 июля на Курском вокзале приобретают билеты ...


Вернуться
Яндекс.Метрика