Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства


Москва, Владыкино - Караганда, Тайшет. Подцензурные письма. 1940-1956гг.


Предисловие


Предлагаемая читателю публикация представляет собой переписку моих родителей, продолжавшуюся более 16 лет – с 1940 по 1956 год. Большую часть этого времени мой отец, Яков Матвеевич Гольман, провел в лагерях, осужденный по 58-ой статье. Мама , Александра Александровна Чернавская, оставалась в Москве (а с 1942 по 1944 год в эвакуации – в Ульяновске) практически без работы и средств к существованию, с четырьмя детьми на руках (в 1940 году, когда папу арестовали, моей старшей сестре Наташе было 12 лет, Маре – 10 лет, а мне и моей сестре-близнецу Оле было по 2 года.

Письма приходили нерегулярно, иногда приходилось месяцами ждать ответа. Далеко не все письма находили своих адресатов. К тому же цензура неустанно отслеживала потоки корреспонденции, и многие конверты бесследно исчезали, унося с собой “опасные для государства” слова поддержки, приветы, просьбы и жалобы.  

К большому огорчению, даже некоторые из доставленных писем потеряны. Особенно много утрачено писем мамы. Письма долгое время были разрознены и хранились в коробках, пакетах и папках у моих сестер Оли и Мары, несколько оказалось у меня. Оля вместе со своим младшим сыном Яшей с 1991 года живут в Израиле. Оля и Яша взяли на себя основной труд по сбору писем воедино. Для этого Яша проделал поистине бесценную исследовательскую работу - он прочитал все, даже очень ветхие письма и перевел их в компьютерную форму, то есть буквально спас их.

К ним я добавил некоторые фотографии того периода, а также сохранившиеся наши, детские, письма к папе и его к нам. Мне показалось важным поместить здесь и некоторые сбереженные папой письма к нему его солагерников. Там, где это было воз­можно, даны комментарии, часть которых подготовила моя сестра Мара.

Расскажу немного о моих родителях. Моя мама родилась в   1900 году в г. Кирсанове (сейчас Мичуринск) Тамбовской губер­нии. Ее отец, т. е. мой дед, Александр Иванович Чернавский, был сыном причетника в одной из церквей Кирсановского уезда Тамбовской губернии, но не продолжил семейную традицию, а, окончив юридический факультет Московского университета, защитил в 1878 году диссертацию и, получив степень кандидата прав, работал в течение 12 лет следователем в Виленской губернии. Государственная служба дала ему чин статского советника и лич­ное дворянство. В 1890 году он переехал в г. Кирсанов, где вско­ре женился на дочери священника Варваре Фоминичне Введенской, которая стала моей бабушкой. В 1904 году семья переехала в г. Моршанск Тамбовской губернии, где до самой смерти мой дед работал присяжным поверенным.

В 1918 году мама окончила Моршанскую женскую гимназию с золотой медалью, некоторое время работала в библиотеке одной из фабрик, а в 1920 году уехала в Москву учиться, поступила в Московский университет и Институт востоковедения им. Нари­манова. После того как вышло запрещение одновременно учиться в двух институтах, мама выбрала Институт востоковедения и закон­чила его в 1925 году по индо-афганскому отделению Средневосточ­ного факультета. С некоторыми из своих сокурсников она сохраняла дружеские отношения в течение многих лет.

Надо сказать, что мама в молодости была удивительно хороша собой. Трудно найти слова, чтобы описать ее лучистые серые глаза, ее улыбку, но достаточно даже нескольких старых фото­графий, чтобы вновь и вновь всматриваться в них и повторять: «удивительно хороша!» (И как больно смотреть на поздние мамины снимки, где в усталой, измученной (но не сломленной!) жен­щине нелегко узнать ту чудесную девушку... Помимо внешней красоты мама была от природы одарена качествами, которые редко сочетаются в одном человеке - живым, ироничным умом, неотъем­лемым от него чувством юмора и при этом - пылкой романтиче­ской душой, умеющей чувствовать, сострадать и остро ощущать неповторимость, невозвратность каждого мгновения жизни. (Одно из ее писем папе в лагерь, полное беспокойства о неустроенном быте и беспросветности будущего, заканчивается строкой: «шлю тебе лепестки с последней розы»...

Мама была веселой по натуре, ценила шутки и любила посме­яться. Надо сказать, она сама обладала и зорким глазом, и острым языком, ее суждения в большинстве случаев были справедливы, характеристики точны. Она легко распознавала фальшь и неис­кренность, хотя не всегда могла позволить себе порвать отношения с такими людьми. Мне кажется, мама иногда даже сочувствовала им, если за этим стояли какие-то свои обстоятельства. Мама умела прощать и была в этом смысле щедра. Но она обладала еще одним качеством, свойственным благородным натурам, - умением НЕ прощать.

Мамин характер был скорее сильным, чем робким, ей были присущи гордость и независимость, способность принять решение и не идти на попятную, верность, стойкость, самоотверженность и благородство. Отличительным маминым качеством, которое она также очень ценила в других людях и старалась привить нам, было неприятие «стадного чувства». Это не означало, что везде и всег­да надо поступать «не как все», чтобы выделиться на фоне других. Но поведение, мотивированное только тем, что «все так делают» и «надо быть как все», было для нее неприемлемо. Если ты убеж­ден в своей правоте, то должен быть уверен в себе и верен себе, даже если противостоишь толпе, -  таким было мамино кредо. Когда мне, уже взрослому, приходилось отстаивать свою позицию в каком-нибудь конфликтном деле, мама всегда спрашивала меня с легкой усмешкой - ну как, не потерял «лица»? У меня и сейчас звучит в памяти ее голос...

Цельность маминого характера проявилась во всей полноте, когда она, вопреки непониманию некоторых родных, связала свою судьбу с папой и ни разу не усомнилась в правильности своего выбора, несмотря на все то, что ей пришлось пережить.

Папа родился в 1894 году в г. Мстиславле Могилевской губер­нии. Его отец Мордехай Давидович Гольман держал небольшую лавку. Во время Второй мировой войны он остался в Мстиславле, прятался, но кто-то из соседей донес полиции, и в 1942 году дедушку расстреляли немцы. Его жена Цецилия (Ципа) Мордуховна умерла еще раньше. У них было, включая папу, семеро детей

В 1905 году папа закончил хедер (еврейскую религиозную школу для мальчиков) и поступил в уездное училище, а затем в 12 лет, после конкурсных экзаменов, полагавшихся еврейским детям при поступлении в среднеучебные заведения, был принят в Мстиславльскую гимназию. В1910 году, то есть в 15-летнем возрасте, папа, увлеченный толстовскими идеями, ушел из дома, не закончив последнего седьмого класса гимназии, и в течение нескольких лет странствовал по России в «поисках смысла жизни», зарабатывая в основном частными уроками. В это же время он серьезно занимался своим самообразованием в области философии, литературы, истории, совершенствовал свое знание иностранных языков. К большому сожалению, у меня практически нет сведений о папиной жизни в тот период. Надо признаться, что он не любил говорить о себе и если рассказывал, то очень скупо. Я знаю лишь, что после нескольких лет скитаний по России он оказался в Москве, учился в Московском университете. Видимо, к 25 годам он сумел стать высокообразованным человеком. Все, кто знал моего отца в последующие годы, отмечали его незаурядный ум и огромную эрудицию. Он был настоящим полиглотом, свободно читал на многих языках: древнееврейском, латыни, греческом, немецком, француз­ском, итальянском, а также на идиш и немного на английском. Как вспоминал друг нашей семьи П. И. Фонберг (выдержки из его дневника я привожу в конце этой книги), папа «...совершенно свободно, не пользуясь словарем, ежедневно прочитывал несколь­ко иностранных газет. Прочитывал огромное количество книг, и благодаря уникальной памяти все прочитанное накрепко оста­валось в его голове. Любой советский академик не сравнится с его эрудицией и знанием литературы во многих областях, особенно в вопросах древней, русской и прочих историй».

Папа очень хорошо знал историю религии и мировое наследие философской и общественной мысли. Такие научные шедевры, как «Золотая ветвь» Фрэзера, «Первобытная культура» Тэйлора, «Первобытное мышление» и «Сверхъестественное в первобытном мышлении» Леви-Брюля, впервые были переведены на русский язык в конце 20-х - конце 30-х годов именно папой под псевдо­нимом Я. Глан.

В 1918 году он вместе со своей первой женой, Н. В. Пилацкой уехал из Москвы в Моршанск, где под псевдонимом М. Н. Путинцев работал в системе Наркомпроса. В 1920 году он возвратился в Москву и стал сотрудничать с различными газетами и журнала­ми, в частности с издательством «Атеист», журналом «Безбожник». Очевидно, его знания, в сочетании с распространенными в нача­ле двадцатого века новыми социальными теориями и реальными политическими событиями, сформировали у папы стойкие атеи­стические взгляды. Помимо многочисленных собственных статей, в те годы под его редакцией выходили также аннотированные указатели антирелигиозных изданий.

Папа любил и прекрасно знал художественную литературу, о чем, например, свидетельствует его аннотированный обзор «Современные писатели Запада», выпущенный в 1928 году. В этих аннотациях, кроме сведений о самих авторах, их взглядах и твор­ческих методах, давался краткий анализ основных произведений.

У меня сохранился выпуск «Литературного календаря» за 1939 год, в котором почти на каждой странице имеются заметки и поправки, сделанные папиной рукой, - он вносил в календарь имена и даты жизни писателей, не включенных издателем. Среди «забытых» были Аверченко, Бунин, Гумилев, Замятин, Северянин, Тэффи, Черный, Цветаева.

Широчайшая эрудиция и увлеченность науками не лишали папу и других привлекательных качеств, которые притягивали к нему самых разных людей, и далеко не в последнюю очередь - женщин.

Во время своего пребывания в Моршанске он выступал с лек­циями в женской гимназии. Среди его слушателей оказалась и моя мама. Эта встреча определила судьбу моих родителей.

Папина незаурядность проявлялась во всем - даже невыноси­мые условия в лагере он старался воспринимать философски. В его письмах из лагерей, наряду с просьбами о самых необходи­мых для выживания вещах, всегда звучат настойчивые напомина­ния о посылке книг по искусству, литературе и религии. Не позволяя себе впадать в отчаяние и глухую тоску, папа старался обогатить свои представления о жизни. Его интеллект оказывался сильнее, выше обстоятельств, в которых он вынужден был существовать. Я думаю, что именно это помогало папе не сломаться, не потерять себя, как это случалось со многими достойными людьми. Он не начал пить, я ни разу не слышал от него низкой брани, он помог выстоять многим своим солагерникам (об этом свидетельствуют сохранившиеся письма). Но он был глубоко травмирован тем, что явился причиной несчастий для нашей семьи и ничем не мог эту ситуацию облегчить.

Папе было совершенно несвойственно чванство любого рода, он легко общался с людьми, независимо от их происхождения, национальности, образования или положения в обществе. Эта черта особенно проявилась во время пребывания в лагере - люди чувствовали его искреннее участие в их судьбе и отвечали ему признательностью, дружбой, уважением. Многие солагерники сохранили это отношение на всю жизнь.

При этом папа отнюдь не идеализировал людей, он хорошо знал жизнь и человеческую натуру, склонную к созданию спаси­тельных иллюзий, хотя сам относился к ним скептически.

Возвращаясь к письмам, обращу внимание читателя на то, что в них, несмотря на разные даты, часто встречаются повторы одно­го и того же текста - просьбы прислать что-то необходимое, рас­суждения, сообщения о житье-бытье, вопросы о здоровье, об общих знакомых и родственниках и т. п. Это объясняется, безуслов­но, цензурой, которая контролировала все почтовые отправления, а тем более переписку «врагов народа». Многие письма задержи­вались, пропадали, и никогда не было уверенности, что послание дойдет до адресата. Поэтому приходилось через некоторое время дублировать текст письма. Такие повторы воссоздают напряжен­ное состояние ожидания, в котором находился папа, не получая месяцами ответа на письма и посылок с жизненно необходимыми вещами. Однако для облегчения чтения писем я все-таки сократил часть повторяющихся мест.

В письмах нет разговоров о войне, о трудностях в стране и о многом другом - заключенным было запрещено затрагивать эти темы, а подобное содержание в письме «с воли» никогда не было бы пропущено цензурой, и более того, повлекло бы за собой новый срок или лишение права переписки. (Именно из-за цензу­ры, кстати, все друзья и знакомые, упоминаемые в письмах, пред­ставлены как родственники - тети, дедушки. Понятно, что роди­тели не хотели подставлять под удар людей, помогавших им в трудные дни, и привлекать к ним внимание органов.) В письмах речь идет о бытовых каждодневных заботах, о том, как растут и болеют дети, о беспокойстве друг за друга, о времени, когда кончится разлука и снова начнется нормальная семейная жизнь... Но за каждой написанной строкой, за каждым словом звучит невы­сказанный вопрос - почему, по какому праву в этой стране позво­лено рушить человеческие судьбы? Ответа на него нет и сегодня.

Эти письма - больше, чем просто письма. Они помогают понять то, что сознательно скрывалось от нас, детей, чтобы уберечь наши души от безнадежности, страха, бессилия и отчаяния - всего того, что навалилось на маму и папу и с чем им приходилось жить в течение долгих лет. Невозможно представить, как они вынесли все это! А ведь они не только выдержали, но и сохранили в себе и сберегли в своих детях жизненный оптимизм, чувство юмора и живую душу.

Я не помню, чтобы при нас мама плакала или жаловалась на судьбу (за исключением одного раза во время эвакуации в Ульяновске). Наоборот, она старалась даже о трудностях говорить с юмором и иронией. Так же и папа писал нам, детям, не о том, как ему тяжело, а о том, как выглядит зимой степь, как летают орлы и какие-то там птицы. И только из писем, адресованных ими друг другу, мы видим, что в это же самое время мама была в отчаянии - без всяких средств к существованию, в вечной, не утихающей тревоге за детей и мужа. А папа мучился из-за того, что, став не по своей воле источником семейных несчастий, к тому же вынужден был просить маму о помощи.

Должен сказать, что опубликованию этих писем предшество­вали долгие споры. Не у всех членов семьи была уверенность в правомочности их печатания для широкого чтения. Высказывались мнения, что частную переписку публиковать неэтично, что неза­чем выставлять на общее обозрение семейные проблемы, что папа и мама уже давно ушли из жизни и неизвестно, как бы они

отнеслись к этой идее. Однако я стоял на другой позиции, которую разделяли и мои сестры. Мы были убеждены, что такая публика­ция необходима, поскольку эти письма перестали быть частной перепиской. Сегодня они адресованы в первую очередь тем, кто знает об этом времени только из литературы и предпочитает жить, не задумываясь о прошлом.

Очень важно, чтобы дети и внуки не только нашей семьи уви­дели, что в жизни действительно существуют любовь, верность, благородство, самопожертвование. Может быть, эти письма помо­гут им в трудную минуту сохранить достоинство, мужество, устоять перед ударами судьбы.

Интонация писем настолько пронзительна, их подлинность (при полном отсутствии редакторской правки) производит такое сильное эмоциональное воздействие, что я вновь и вновь утверж­даюсь в мысли: тираж этой публикации должен выйти за пределы семейного круга.

С детства мне запомнилась фраза, которую я часто слышал от мамы на протяжении всей ее жизни: «Пепел Клааса стучит в мое сердце». Эти слова были сказаны вдовой Клааса и их сыном Тилем Уленшпигелем после гибели Клааса на костре испанской инкви­зиции. Для мамы, как и для многих людей, они были напомина­нием о преступлениях, которые никогда не могут быть искуплены и прощены. Миллионы людей были арестованы, расстреляны, сосланы на годы по лживым, надуманным или абсурдным поли­тическим обвинениям. Это не должно уходить в тень и исчезать из памяти народа. Нельзя, чтобы запоздалые компенсации и несколь­ко социальных льгот позволили кому-то считать тему политических репрессий исчерпанной и закрытой. Недопустимо, чтобы кто-то сеял наукообразные сомнения в масштабности репрессий и раз­вивал идеи об «эффективности» сталинских методов управления страной. К сожалению, эта точка зрения может возобладать, поскольку уже практически не осталось людей, кто пережил репрессии. Да и тех, кого это затронуло косвенно - детей, родных, близких друзей, - остается все меньше.

Это обстоятельство заставляет нас разыскивать письма, доку­менты, фотографии, внимательно изучать дневники и скрупулез­но фиксировать все, что хранит память, чтобы история предстала перед потомками в своем истинном виде. Поэтому я совершенно уверен в том, каков был бы ответ моих родителей на предложение издать их переписку. Наряду с другими подобными публикациями и воспоминаниями, эти письма являются документом истории, живым свидетельством обвинения против советского режима.

Судьба моих родителей не исключительна в нашей стране. Исключением скорее была семья, которая никоим образом не пострадала от войны и репрессий. Но, раскрывая историю одной семьи, такие письма дают объемную и правдивую картину многих судеб - всего, что скрыто за лаконичным понятием «те годы».

Но вот что не дает мне покоя. Издания, которые я видел, вышли тиражом 1,5-2 тысячи экземпляров. Эта книга тоже будет иметь примерно такой же тираж. Как же добиться, чтобы наш голос был услышан и взгляд молодого читателя остановился бы на строгой книге, выделив ее из множества красочных бестселлеров?

С. Я. Чернавский

Р. 8. Когда эта рукопись уже была практически готова к сдаче в издательство, мне позвонила бывшая соученица, которая вместе со своим сорокалетним сыном прочитала выложенную в Интернете подборку избранных писем моих родителей. По ее словам, они с сыном пришли к выводу, что, судя по письмам, папа вовсе не испытывал в лагерях никаких трудностей, а скорее наоборот, тамошние условия были «курортные», и что не надо искусствен­но возбуждать негативный интерес к прошлому, преувеличивая значение чьей-то частной жизни.

Этот звонок укрепил мою уверенность в необходимости этой книги. Удивительно, что мнение, приведенное выше, исходит от человека, который в силу своего возраста был естественным очевидцем того, что творилось в сороковые - пятидесятые годы, и, следовательно, не может не знать, что все письма, и тем более «лагерные», проходили строжайшую цензуру - в них невозможно было писать о реальных условиях и высказывать истинные настро­ения. После того как моя бывшая соученица призналась, что и к произведениям Варлама Шаламова у нее тоже нет особенного доверия, я понял, что она, как и многие, является жертвой ком­мунистического зомбирования, когда никакие факты, доводы и знания не могут поколебать внушенной установки. Я ей рас­сказал о человеке, который фанатично поклонялся памяти Сталина, но при этом оплакивал своих родителей, арестованных и без суда и следствия погибших где-то на Колыме. Когда я спросил его, как же он может восхвалять того, кто уничтожил его отца и мать, этот человек вдруг задумался и удивленно произнес: «Об этом я как-то не думал». Правда, этот рассказ не произвел на мою собеседницу

впечатления, она осталась при своем убеждении. Я не стал с ней вести долгих разговоров, но сейчас жалею, что не задал ей один вопрос. Хотела бы она, чтоб ее сын, успешный предприниматель, вдруг завтра без всяких объяснений был арестован, обвинен во вредительстве или шпионаже и затем, без возможности доказать свою невиновность, решением трех человек приговорен к отправ­ке на северный «курорт» сроком лет на пять-десять, по истечении которых срок был бы так же без объяснений удвоен или утроен? Существование на «курорте» определялось бы не только суровым климатом, но и отсутствием теплой одежды, лекарств, витаминов и прочих необходимых вещей, а также волевыми решениями «курортной» администрации. Требовать адвоката, улучшения условий, соблюдения прав, жаловаться во все инстанции было бы бесполезно, потому что письма из лагеря тщательно «фильтрова­лись», за любое проявление недовольства сыну моей соученицы полагалось бы строгое наказание, как физическое - продление лагерного срока, карцер, дополнительные наряды и т. п., - так и моральное, связанное с унижением человеческого достоинства. Добавлю к этому, что семья «курортника» подвергалась бы вся­ческим лишениям и дискриминациям и дети его не имели бы никаких перспектив на будущее.

Вот такой вопрос я бы хотел задать своей бывшей одноклас­снице. Я даю ей время на обдумывание. Пусть она ответит на него - не мне. Себе.


Вернуться
Яндекс.Метрика