Возвращение. Историко-литературное общество

Читальный зал

здесь вы можете прочитать отрывки из книг нашего издательства

Полуэктов Владимир


Взгляд в прошлое: Воспоминания


Происхождение и подготовка к жизни


Посвящается моим потомкам

Происхождение

Мой дед Григорий Семенович Полуэктов происходил из обедневшей дворянской семьи, имеющей восьмисотлетнюю историю. Он был адмиралом, а выйдя в отставку, служил при дворе Великого князя Константина Николаевича, командующего военно-морскими силами России, а впоследствии и его сына Константина Константиновича, президента Императорской Академии наук, поэта. Григорий Семенович заведовал их библиотекой и жил со своей семьей в Мраморном дворце, на берегу Невы.

Женился он на красивой девушке Софье - сироте, которая вместе со своей сестрой находилась под опекой царицы Марии Федоровны и была принята при дворе. Семейное предание гласит, что однажды на дворцовом балу какой-то офицер оскорбительно высказался в адрес Софьи, а дед вступился за ее честь, вызвал на дуэль обидчика, бился с ним и женился на бедной девушке.

У них было четыре дочери и три сына: старшая дочь Татьяна Григорьевна, крестница Александра II и графини Нессельроде, фрейлины двора, вышла замуж за Николая Ивановича Прохорова, владельца одной из первых в России мануфактурных фабрик «Трехгорки» (они оставили после себя многочисленное потомство); вторая дочь Александра Григорьевна, моя крестная мать, была замужем за Тимашевым-Берингом, потомком мореплавателя и географа Витуса Беринга (после смерти мужа она открыла и содержала женскую гимназию, а после трагической смерти сына Алексея постриглась в монахини, впоследствии она сделалась настоятельницей Орловского монастыря, в 1939 году была арестована и погибла в тюрьме); третья дочь Елена Григорьевна вышла замуж за купца Лямина, владельца конного завода и мануфактуры, ставшего в 1871 году городским головой Москвы; четвертая дочь Софья не была замужем и посвятила свою жизнь помо&щи бедным и больным людям. Обе они уехали в Париж, где прожили до конца своей жизни; старший брат отца Вячеслав Григорьевич был хирургом, жил в Москве в квартире в Долгом переулке (ныне улица Бурденко), куда после революции собрались многочисленные родственники и жили, помогая друг другу; второй брат отца Вадим Григорьевич, будучи военным инженером-путейцем, погиб в японскую войну 1904 года при нападении на его дрезину хунхузов.

Мой отец Евгений Григорьевич (1877 года рождения) был младшим сыном. Детство его прошло в Мраморном дворце. Семейное придание сохранило воспоминание о том, как неохотно он шел по утрам в школу и садился на каждой ступеньке парадной лестницы, а сестры сгоняли его веником. Впоследствии он закончил Санкт-Петербургский правоведческий корпус и был участником двух войн: русско-японской - в качестве вольноопределяющегося, и германской 1914 года - в чине полковника юридической службы.

В мирное время он содержал нотариальную контору в центре Москвы, которая находилась между Историческим музеем и Иверской часовней.

Благодаря исключительной порядочности отца, контора пользовалась у деловых людей Москвы доверием. Будучи убежденным монархистом, он допускал в своей конторе собрания большевиков, проводимых его помощником Дьяковым. Это обстоятельство помогло ему освободиться при одном из его арестов после революции. Следует сказать, что он принципиально не скрывал своих политических воззрений и никогда им не изменял. Впоследствии при моем аресте следователь показал мне дело отца, состоящее из 15 страниц, в качестве примера откровенности и глубокой порядочности (для того чтобы я следовал его примеру и признался в своей якобы антисоветской деятельности). После революции отец работал юрисконсультом и подвергался гонениям. Но я помню его всегда подтянутым, несгибаемым в своей сути; внешне он всегда оставался обаятельным с неизменно хорошими манерами и характером.

Моя мама Капитолина Николаевна, урожденная Коншина (1876 года рождения), была внучкой основателя мануфактурного дела в Серпухове. У него было девять детей, среди которых - дочь Евгения, вышедшая замуж за хирурга Сергея Петровича Федорова, замечательную личность, которого воспроизвел А. Бек в рассказе «Счастливая рука».

Отец моей матери Николай Николаевич, имел пятерых детей: моя мать Капитолина, Ольга, Николай, Александр и Нина, в замужестве Колосова. Все мои дядья и тетки имели непохожие, но в основном трагические судьбы. Так Александр Николаевич погиб в катастрофе на автомобильных гонках, Ольга Николаевна умерла в 43 года на операционном столе, дядя Николай Николаевич младший и его жена Екатерина Петровна Рубен имели четырех сыновей, друзей моего детства, которых в 1929 году одновременно арестовали в нашей квартире. Одного из них - Николая отправили в Соловки, где он был в 1941 году расстрелян при ликвидации каждого десятого заключенного в строю. Младшая сестра моей матери Нина Николаевна имела сына Ро&мана, который тоже был арестован в нашем доме (вместе с четырьмя братьями), а дочь ее Наташа, красотой которой я всегда любовался, рано умерла от туберкулеза. Роман впоследствии вернулся в Москву, где жил и работал. Умер он уже в пятидесятые годы.

Мама моя была дважды арестована и отправлена в ссылку. Она была очень энергичной, предприимчивой женщиной. Оставшись одна, в перерыве между арестами она организовала комиссионный магазин на Арбате, который существует до сих пор, и руководила им, а затем участвовала в содержании кооперативного кафе на Пречистенском (Гоголевском) бульваре.

Несмотря на тяжелую жизнь и переживания, мать дожила до глубокой старости, почитаемая родственниками и окружающими, она имела хорошее здоровье и ясный ум. В день ее девяностолетия пришло более ста поздравитель ных телеграмм и потом еще целую неделю приходили к ней друзья и знакомые.

Многие годы, бывая в Москве наездами, я первым делом прихожу на могилу матери, приношу ей память сердца и сыновью любовь. Мне бы очень хотелось, чтобы мои потомки, посещая наш семейный некрополь, не проходили равнодушно мимо старых могил. Они увидят там родные имена, и за каждым из них - единственная, неповторимая и кровно близкая нам жизнь.

Наша семья

Моя мать вышла замуж за отца будучи вдовой с тремя детьми - сыновьями Андреем и Григорием и дочерью Татьяной. Затем родилась моя сестра Ирина, а в декабре 1910 года по старому стилю - 9 января 1911 года по новому - родился самый младший в семье - я.

В первые годы около меня была няня, которая всю свою жизнь провела в нашей семье (вырастила и нашу маму). Много лет спустя академик Сперанский вспоминал, как он, будучи нашим домашним врачом, перенял у няни народный способ применения овсяного отвара для кормления маленьких детей. Я часто простужался и болел лет до трех или четырех. Затем по совету врача с меня сняли шарфы, поставили на лыжи, и все как рукой сняло. Впоследствии я никогда не кутался и никогда ничем не болел.

Няню сменила прибалтийская немка, мы называли ее Фрейлин, она много сил потратила на обуздание моего буйного характера, держала меня со всей строгостью и приучила к дисциплине и ежедневным обливаниям холодной водой, что я делаю до сих пор. В детстве я ее очень не любил, а потом был благодарен всю жизнь. В семье старшие занимались французским и английским языками, я крутился возле них и все легко воспринимал на слух, что мне очень пригодилось в моей дальнейшей жизни. Мой старший брат Григорий был расстрелян в 1920 году шестнадцатилетним юношей, второй брат Андрей женатый на правнучке А.С. Пушкина Наталье Сергеевне Мезенцевой, имел слабое здоровье и умер молодым. Я очень дружен со своими сестрами и люблю их детей, моего племянника Алексея и племянниц Машу, Настю и Ольгу, теперь уже взрослых. Все они, несмотря на очень тяжелое детство (отец был арестован) и сильную нужду, получили хорошее воспитание, образование и достигли, каждый в своей области, больших научных успехов.

В Москве мы снимали особняк в Чистом переулке рядом с Кропоткинской улицей. При доме был прекрасный сад с цветниками, в котором играли дети и любили собираться взрослые еще со времен молодости родителей. Нашими соседями были интересные люди: князь Кропоткин, народовольцы Соколов, Софья Перовская, Вера Засулич и другие. Неподалеку от нашего дома жила сестра матери Александра Николаевна Коншина в собственном красивом особняке, в котором ныне размещается Дом ученых. Мой отец работал нотариусом, имел неплохой заработок и за этот период он приобрел небольшое имение Ромаданово на берегу Оки напротив Калуги, а также автомобиль «Минерва» и моторную лодку. Так что в раннем детстве каждое лето я вместе с моими многочисленными родными и двоюродными братьями и сестрами проводил на природе.

После революции мою мать дважды арестовывали с последующей высылкой вместе с отцом. В первый раз в Тверь, а во второй - в Вологду. Отца седьмой и последний раз арестовали в 1937 году в Вологде, после чего он без вести пропал и, как впоследствии выяснилось, был утоплен в барже недалеко от Мурманска в числе тысячи других заключенных. После смерти Сталина отец и мать были реабилитированы (отец посмертно).

Детство и отрочество

Вспоминаю свое детство: веселые игры, беготню, домашние занятия, себя на коленях у деда Николая Николаевича Коншина, который всегда по праздникам собирал свое многочисленное потомство: детей, внуков и правнуков и одаривал нас. Меня особенно баловали, как самого младшего ребенка среди всей родни. Дедушка жил в собственном особняке (выстроенном в 1888 году) в Калашном переулке между Арбатской площадью и Никитской улицей, который сохранился до сих пор, а ныне в нем располагается посольство Японии.

В 1918 году я поступил в школу и одновременно в отряд бойскаутов, в котором прошел хорошую спортивную и жизненную подготовку (пока его не запретили).

Тем временем в нашем московском доме происходили драматические события: наши родственники, потеряв свое имущество, собрались в доме моих родителей, их всех постепенно арестовывали, а освободившиеся комнаты занимались семьями работников НКВД. Всего было арестовано семь человек.

В 1924 году при мне были арестованы мои родители. Не бросая учебу, я стал разносчиком журналов и книг издательства Мосгиз. В 1926 году я поступил на курсы при институте иностранных языков на Остоженке, которые, благодаря хорошей домашней подготовке в детстве, успешно закончил в 1930 году по трем языкам - английскому, французскому и немецкому.

Одновременно с учебой на курсах, я поступил в спортивный клуб Хительмас, где занимался боксом вместе с союзными чемпионами Михайловым, Ивановым, Кунициным. У нас был замечательный тренер Готье. Принимая меня и других в новую группу, он выстроил нас в шеренгу и нанес каждому по сильному удару перчаткой, после чего спросил: «Кто теперь хочет заниматься боксом?» Из двадцати поступающих желающих оказалось только восемь.

В течение двух первых лет упорных занятий боксом я достиг первого разряда и даже на всесоюзном соревновании, состоявшемся в здании Госцирка, сумел победить ленинградского чемпиона в среднем весе Брауна. Эта нелегкая победа досталась мне благодаря принятой хитрой стратегии изматывания противника: в течение первых двух раундов я притворялся усталым и измотанным. Кроме того, я измазал себя кровью из носа Брауна до такого вида, что публика требовала прекратить избиение... Я же, отдохнув перед третьим раундом и смыв с себя чужую кровь, совершенно бодрым вскочил, начал энергично атаковать уставшего противника, загоняя его в угол ринга, и под гром аплодисментов нанес ему два нокдауна. Эту победу я одержал по очкам. Одновременно с боксом я занимался горнолыжным спортом на Воробьевых горах, а летом - плаваньем в Москве-реке.

По окончании курсов в 1930 году, мне, 19-летнему, дали направление на Магнитострой техническим переводчиком. Одновременно я получил предложение ВОКСа (Всесоюзного общества культурных связей с заграницей) сопровождать в качестве спортсмена-переводчика группу американских альпинистов во главе с племянником президента Герберта Гувера при восхождении на Эльбрус. Я дал согласие, договорился об отсрочке командировки на Магнитку на один месяц, но тут произошло исключительное: купавшийся ежедневно в Москве-реке и ранее никогда не простужавшийся, я заболел вдруг ангиной с температурой 40°. Альпинисты, прождав меня три дня, уехали с другим сопровождающим. Через пару дней я сел в поезд, идущий на Магнитку, и еще в пути 10 июня 1930 года прочел в газете о трагической гибели под снежным обвалом этой группы альпинистов на Эльбрусе.

Впоследствии, работая на строительстве Тырныаузского комбината в Баксанском ущелье, я посетил место своей возможной гибели и могилы всех погибших, кроме племянника президента, тело которого вывезли в Америку. Этот случай заставил меня поверить в Судьбу.

 

Магнитострой

История

Магнитострой и Кузнецкстрой рассматривались в то время как единый комплекс, при этом имелся в виду обмен кузнецкого угля для коксовых батарей Магнитки на ее высококачественную руду. Этот обмен осуществлялся на специально оборудованных железнодорожных составах, курсировавших по замкнутому маршруту.

По первоначальному проекту Магнитогорский комбинат состоял из рудника открытых работ на горе Магнитной, обогатительной фабрики, доменного, мартеновского, прокатного и коксохимических цехов, теплоэлектростанции, плотины на реке Урал и соцгорода. Комбинат располагался на левом берегу Урала, поблизости от села Магнитного, основанного уральскими казаками - участниками экспедиционного корпуса русской армии в 1814 году во Франции. Этим обстоятельством объясняются французские названия ряда прилегающих сел: Париж, Фонтенбло...

Сама площадка Магнитостроя была голой степью с единственной возвышенностью - горой Магнитной.

На день моего приезда станция Магнитогорск представляла собой простой деревянный барак. Возле заводской площадки были построены здания заводоуправления и пятиэтажной гостиницы. Для американских и других иностранных специалистов в шести километрах от промплощадки в ущелье с единственной березовой рощей на склоне отрогов горы Магнитной был построен поселок под названием Березки,

состоявший из двух гостиниц и коттеджей. В одной из гостиниц меня и поселили. Все рабочие и технический персонал в основном жили в бараках на различных участках. Были уже начаты подготовительные работы по руднику, и велось строительство плотины длиною в 1000 метров на реке Урал. Кроме того, строились жилые дома соцгорода. На месте будущего доменного цеха еще стояли башкирские юрты и паслись лошади и верблюды.

Значительный интерес представляло собой строительство отдельных объектов: по плотине земляные работы выполнялись исключительно вручную силами грабарей - семейными артелями с конными повозками гробовидной формы, перемещающими землю. В этих артелях труд распределялся так: разработку и погрузку вели мужчины-землекопы, а разгрузку - женщины и дети, сопровождающие их конные повозки. Стоимость разработки грунта при этом была в два-три раза ниже экскаваторной. Бетон развозился в тачках и укладывался вручную.

В соцгороде строились первые так называемые «социалистические дома», запроектированные немецким бюро Хоннеса Мейера под идеологическим контролем Л.М. Кагановича, в которых были предусмотрены коллективные комнаты для сна, занятий и питания. Они были с такими узкими лестничными клетками, что покойников в гробах (когда случалось такое) приходилось выносить вертикально. Слава богу, вскоре стали возводить дома нормальной планировки.

Доменный цех создавался по проекту американской фирмы «Мак-Кей», под руководством ее специалистов. В цехе было восемь печей, каждая производительностью восемь тысяч тонн в сутки. Все стальные конструкции были клепаные. Параллельно доменному цеху располагались коксовые батареи - по две батареи против каждых двух питаемых ими доменных печей. В связи с тем, что доменный цех был запроектирован на пологом склоне горы, строительство первых печей и батарей потребовало срезки грунта до трех метров. Строительство коксовых батарей выполнялось не Магнитостроем, а другой организацией, Востоккоксом, которая для ускорения начала строительство первой очереди не с первого порядкового номера, а вопреки технологической схеме с последнего, не требующего большого объема земляных работ. Это обстоятельство привело к тому, что впоследствии, при пуске первых доменных печей, вместо непосредственной подачи кокса от первых батарей к первым доменным печам его пришлось транспортировать многосекционными ленточными транспортерами на расстояние до трехсот метров. Это осложняло работу, вело к частым простоям из-за поломок отдельных секций транспортеров и замерзания лент зимой.

Техническое руководство строительством помимо иностранных специалистов осуществлялось крупнейшими отечественными инженерами.

С 1930 года в Магнитогорске стал функционировать вечерний филиал Свердловского политехнического института с горным, металлургическим и строительным факультетами, где преподавали опытные специалисты комбината.

Координацией работ всех иностранных специалистов и их обслуживанием занимался иностранный отдел Магнитостроя, в котором я был старшим техническим переводчиком при американской фирме «Мак-Кей» - «Макки», как мы ее называли; на меня была возложена обязанность участвовать в качестве переводчика на всех технических совещаниях с иностранными специалистами четырех национальностей - американцами, англичанами, немцами и французами. Переводить приходилось не только с русского на иностранный язык, но и с одного иностранного языка на другой. Поняв, что без знания технических проблем такая работа невозможна, я вскоре поступил на строительное отделение вечернего политехнического института.

Сложность моей работы усугублялась тем, что вся техническая документация иностранных фирм поступала на их языке, а также тем, что очень часто наши русские специалисты не соблюдали требования иностранных представителей. В связи с этим на меня возложили дополнительную нагрузку - контроль за выполнением требований, что очень часто осложняло мои отношения с той из сторон, которую я считал неправой. Облегчало же мою работу то, что под моим кон тролем находились три автомашины «Форд», обслуживающие американскую фирму «Макки».

Характерным примером разногласий иностранных специалистов с нашими было строительство ТЭЦ, когда наши решили воздвигнуть железобетонный каркас здания в зимнее время без тепляков, руководствуясь теоретическим расчетом, основанным на том, что повышенная вдвое проектная марка бетона после замораживания при оттаивании наберет проектную прочность. Иностранные специалисты были категорически против; их правота подтвердилась, когда после оттаивания обрушилась часть каркаса здания.

Детективная вставка

По своей работе мне пришлось невольно два раза принимать участие в работе нашей контрразведки.

Так, при встрече в поезде «крупный» немецкий специалист Щульц, приехавший по индивидуальному договору, дал мне понять, что совершенно не знает русского языка и нуждается в постоянном переводчике. Каково же было мое удивление, когда я увидел его на стройке, разговаривающим с нашим бригадиром на чистейшем русском языке. Последующая проверка показала, что он немецкий разведчик. После чего он был немедленно выдворен с Магнитки.

Второй случай имел место при пуске первой доменной печи в начале 1932 года. Мне позвонил начальник строительства Гугель и сказал, что, как только что выяснилось, к нам в поезде из Челябинска неофициально едут два представителя японского посольства и что моя задача их встретить вместе с начальником ОГПУ Розовым, проводить в приготовленный для них коттедж, а затем участвовать в устроенном для них банкете. После чего, обязательно в темное время - чтобы они не видели наших беспорядков, - я должен был показать им стройплощадку.

Подъехав на машине к международному вагону поезда, мы не обнаружили никаких японцев, пока один из сотрудников Розова не сообщил нам, что они вышли из бесплацкарт ного вагона. Когда мы к ним подошли, я по-английски объявил, что мы встречаем их на машине и приглашаем поехать на приготовленную квартиру. Они спросили меня, не говорю ли я по-русски и на чисто русском языке выразили удивление нашей встрече, поскольку они никого не уведомляли о своем приезде. Отказавшись вдаваться в подробности, мы им сказали, что мы имеем приказ их встретить и предлагаем сесть в машину. Они представились нам: один военным атташе, другой - секретарем японского посольства.

Мы проводили их в гостиницу и пригласили на ужин. Они были с нами весьма любезны и подарили свои журналы. За обильным ужином мы безуспешно старались их подпоить, но они чокались, мило улыбались и только пригубляли свои рюмки. Во время ужина в окно было видно зарево от выпущенного из домны чугуна. Сославшись на исключительно интересное зрелище, мы предложили им поехать на заводскую стройплощадку, не дожидаясь утра, но они, мотивируя сильной усталостью, категорически отказались. Доложив Гугелю по телефону о создавшейся ситуации, мы получили указание сопровождать японцев на следующее утро по менее беспорядочным местам.

Назавтра мы поехали в доменный цех. Его начальник предложил посмотреть плавку чугуна. И тут мы оконфузились: неопытные доменщики, не дождавшись железнодорожных ковшей, выпустили чугун прямо на снег, что вызвало многочисленные жуткие взрывы... Расплавленный чугун потек во все стороны, а японцы вместе с нами стояли, не укрываясь, в самом опасном месте и внимательно наблюдали за происходящим… Потом мы поводили японцев по горным разработкам и в этот же день посадили их в поезд.

Первый отпуск в Гаграх. 1931 год

В Гаграх я отдыхал в октябре вместе с моим приятелем Иваном Артоболевским, будущим академиком, на даче мое&го дядюшки Сергея Петровича Федорова. Надо сказать, что его дача, по существу красивая вилла, возвышается над ста рым парком и до сих пор является достопримечательностью Гагр. Туда часто приезжали гости, бывали интересные люди. Экскурсоводы, проводя группы туристов через парк Старые Гагры, до сих пор останавливаются под ней и рассказывают о хирурге Федорове и его деятельности.

С наступлением лунных ночей мне очень захотелось романтических переживаний, но соответствующих партнерш не находилось. Однажды я шел по парку на теннисную площадку и увидел впереди себя мужчину и женщину, идущих в том же направлении. Меня поразила исключительно красивая фигура и стройная спина женщины. Обогнав их, я убедился, что ее лицо не менее красиво. Заняв место на площадке корта, я пригласил их играть с собой. Причем ее я взял на свою сторону корта в качестве партнерши. Во время игры я узнал, что ее зовут Вера, что со своим кавалером она познакомилась в поезде, когда ехала из Ленинграда, и отдыхает в Гаграх «дикарем».

Она назначила мне свидание в 9 часов вечера у ворот древней крепости. Я договорился на лодочной станции о двухместной байдарке.

Сначала мы с Верой гуляли по парку, потом я подвел ее к лодочной станции и с помощью лодочника мы с трудом влезли в неустойчивую байдарку. Сильно оттолкнувшись от берега, мы закачались на волнах по лунной дорожке. С берега доносилась красивая музыка. Мы плыли молча, как очарованные, более часа, пока нас не стала донимать холодная просачивающаяся в лодку вода.

Пристали к берегу. Зашли погреться в чайную, выпили крепкого чая с вареньем и коньяком. Этот вечер был незабываемо хорош.

На следующий день я вместе с Иваном Артоболевским отправился в пеший поход через горы на озеро Рица в компании четырех девушек и шести мужчин. Нас предупредили, что автодорога заканчивается у села Бзыбь и далее придется следовать по ишачьей тропе. Единственное жилье на всем пути находилось на метеостанции на другом берегу озера. Чтобы вызвать лодку с другого берега, следует дать три выстрела. Поэтому пришлось взять с собой револьвер, официально выданный мне на Магнитострое для охраны американцев.

Выйдя из автобуса, мы пошли цепочкой по ишачьей тропе, несколько раз пересекали горные речки и ручьи и когда усталые почти дошли до озера, из-за скалы выскочил человек бандитского вида с нацеленным на нас ружьем и с дикими криками на непонятном языке. Тогда я, шедший в самом конце нашей цепочки, подкрался к нему сзади через кусты и оглушил его, ударив рукояткой револьвера по голове. Он был одет в рваную меховую куртку, галифе с носками поверх них и в невероятную по форме обувь, а на голове у него была мятая суконная шляпа. Лицо его было давно небрито.

Мы все решили, что это горный разбойник, и потащили его волоком за ноги к берегу озера, где я дал три выстрела для вызова лодки. Когда приплыла лодка, в ней сидел человек, по своему виду и одежде похожий на нашего «разбойника». Видя лежащего без сознания человека, лодочник пришел в ужас и сказал нам, что сам он является уполномоченным ОГПУ, а лежащий на земле - его помощником по охране запретной зоны, где совершают прогулки члены правительства. Когда мы объяснили создавшуюся ситуацию и то, что напавший на нас человек ничего не сказал и мог застрелить нас, тот несколько успокоился.

Тут же наши девушки привели в чувство лежащего, мы через лодочника объяснили ему причину недоразумения, посадили его в лодку, угостили шоколадом и в три приема перебрались на другой берег.

Когда мы прибыли на метеостанцию, лодочник- уполномоченный ОГПУ объяснил нам, что это запретная зона и что он разрешает нам пробыть здесь только до утра, и проверил мои документы на право ношения оружия. В конце концов, оба хозяина простили нас и приготовили знатный ужин из свежей форели. Взамен мы их одарили шоколадом, конфетами и хорошим чаем. Ночью мы подверглись нападению невероятно больших клопов и утром, чуть свет, вернулись тем же путем в Гагры.

Через несколько дней я увиделся с Верой, сказал ей: «Наша встреча была красивой и поэтичной, пусть навсегда останется такой в памяти». У нас установились дружеские отношения на долгое время.

Отголосок Первой мировой войны на Магнитке

Однажды вечером тревожный голос по телефону попросил меня срочно зайти в иностранную столовую. Войдя в зал, я увидел, что он перегорожен перевернутыми столами, по одну сторону которых расположились немцы в растерзанной одежде, а по другую французы, вид которых был не лучше. Обе стороны дико кричали и бросали друг в друга бутылки. В стороне от них в нейтральном месте зала стояли англичане и фиксировали удачные попадания. В углу сидели американцы, раскуривая свои трубки, и спокойно наблюдали: каждая национальность проявляла свои характерные черты. Оказывается, в этот день они отмечали дату заключения мира после Первой мировой войны. Конфликт возник из-за спора французов и немцев об их успехах на поле боя. Поскольку мои уговоры на них не подействовали, пришлось вызвать пожарных, охладивших их пыл водой.

Строительство доменного цеха

В связи с непониманием и игнорированием нашими специалистами американских технических условий мой статус на Магнитострое был повышен: я был переведен на строительство доменного цеха в качестве сменного помощника его Главного строителя, с оставлением за мной функций переводчика. Главный строитель и его аппарат осуществляли технадзор и координацию работ всех участвующих в строительстве организаций, а на меня был возложен контроль за соблюдением американских технических условий. В этой должности у меня назрел конфликт с американской фирмой «Макки» по вопросам монтажа наклонного моста домны № 2 «Комсомольской». По их требованию мост этой домны дол- жен был монтироваться и клепаться, как мост домны № 1, на сложных лесах (из-за отсутствия в то время мощных кранов), по частям из мелких импортных деталей. При этом монтаж моста можно было начать только после окончания сборки почти всего корпуса домны, что затягивало ее пуск не менее чем на месяц. 

Мы с инженером конторы Стальконструкции Заславским предложили одновременно с монтажом основного корпуса домны собрать мост целиком на земле, а затем установить его по особой монтажной схеме, предусматривающей подъем моста длиной 50 метров двумя парами трубчатых мачт с блоками и ручными лебедками, причем каждую пару лебедок следовало вращать с определенной, строго рассчитанной скоростью, исключающей деформацию наклонного моста.

Официальные представители фирмы «Макки» назвали этот метод «негритянским» и категорически ему воспротивились. Вместе с тем рядовые американские инженеры Дуй и Перес по секрету от своего начальства одобрили наше предложение и дали ряд советов. В связи с тем, что американская фирма сняла с себя ответственность за своевременное окончание монтажа, при монтаже моста по нашей схеме, сокращающей срок пуска домны на месяц, директор комбината Гугель связался по прямому проводу с наркомом тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе, непосредственно курировавшим Магнитострой. Серго сказал Гугелю: «Свяжите меня с авторами этого предложения». Когда я подошел к телефону, он спросил, как меня зовут, понимаю ли я всю ответственность нашего предложения и его техническую обоснованность. Когда я вкратце дал пояснения и сообщил, что рядовые американские инженеры нас поддерживают, он сказал: «Валяйте», - и подтвердил это Гугелю.

После этого решения американцы сняли всех своих специалистов с монтажа домны № 2, и мы приступили с помощью опытных монтажников и такелажников к сборке и клепке моста на земле и подготовке такелажного оборудования. По окончании монтажа основного корпуса домны мост был поднят за одни сутки без каких-либо деформаций.


Вернуться
Яндекс.Метрика