Возвращение. Историко-литературное общество

О нас СМИ о нас Страница председателя Театр Возвращение

Семен Виленский

 

Литература Сопротивления

 

Я из ХХ века, прошел сталинский ГУЛАГ: Лубянка – центральная тюрьма МГБ, пыточная тюрьма Сухановка – спецобъект № 110, колымские каторжные лагеря. Полвека занимаюсь историей ГУЛАГа, свидетельствами, оставленными его жертвами, в том числе – авторами, представленными в этой двуязычной русско-чешской книге «Эхо ГУЛАГа». (Москва-Прага, 2013г.)

В 2009 году был переведен на чешский язык и издан в Праге составленный мною сборник «Доднесь тяготеет» – воспоминания узников сталинских лагерей. Теперь чешская публика может познакомиться с лучшими образцами их художественной прозы. Произведения представленных здесь авторов выходят в выпускаемой Московским историко-литературным обществом «Возвращение» серии «Memoria».

К сожалению, эти книги, продолжающие традиции русской литературы, в современной России по-настоящему не востребованы. Достаточно сказать, что сборник «Доднесь тяготеет» в маленькой Чехии за один год разошелся в большем количестве, чем в России за семь лет. Причина этого не только в неразвитости гражданского общества и коммерциализации книжного рынка, но и в молчаливом согласии большинства населения с властью – не ворошить прошлое. И те и другие и слышать не хотят, что советское общество было тоталитарным, втянувшим в свои преступления великое множество людей.

«…Мне стало ясно, – пишет Мариэтта Чудакова в предисловии к одной из книг серии «Memoria» «Адрес – лагпункт Адак» Виктора Рубановича, – вина всех и каждого в том, что страна с огромным населением допустила на своей громадной территории много лет бесперебойной работы кровавой мясорубки, уже не может быть искуплена. Время прошло. Миллионы погибли от руки убийц, которых никто не остановил, и истлели в земле. Ведь это все равно, что вы узнали, что ваш ближайший родственник – серийный убийца. И что вам теперь делать с этим знанием? Именно чувство неразрешимости, невозможности искупления общенациональной вины привело, я думаю, к единственному психологическому выводу: этого не было, а Сталин был хороший!».

Противники тоталитарной системы были по обе стороны колючей проволоки. Творчество узников ГУЛАГа и «кандидатов в узники» стыкуется: лагерник Дмитрий Стонов и Михаил Булгаков – побратимы, а две Анны – лагерница Баркова и Ахматова – сестры. Литература Сопротивления едина. И, не побоюсь сказать, соответствует невиданной в истории трагедии России и сопредельных стран. Отличительная ее особенность – неприятие тоталитарного общества, невозможность самовыражения иначе как в борьбе с ним. Отношение к реальности литературы сопротивления и конъюнктурной литературы, наводнявшее Советский Союз, а теперь Россию, различно. Когда в начале шестидесятых в подцензурной печати был обнародован «Один день Ивана Денисовича», обнаружилось, что советские писатели будто бы вообще не замечали огромный всепроникающий ГУЛАГ, будто они и Солженицын жили в разных странах.

Да, литература Сопротивления едина. Но в ее гулаговской части превалируют мемуары, письма, сочетание документальной и художественной прозы. Герои «Колымских рассказов» Варлама Шаламова узнаваемы в кругу бывших узников колымских лагерей, причем автор нисколько не старается скрыть, о ком он пишет. Документальная основа, правда, не так очевидно, проступает и в повестях и рассказах Георгия Демидова и у многих других авторов, прошедших ГУЛАГ. Причина этого в силе и неразмываемости впечатлений, оставленных лагерным прошлым, в стремлении сохранить память о реальных людях.

Литературное наследие узников ГУЛАГа в совершенных своих образцах оптимистично. Что собственно и является приметой высокой литературы.

 

…В короткий морозный день заключенному подфартило, досталась легкая работенка: захоронить на лагерном кладбище новорожденного младенца.

И совершается чудо: человек возрождается.

«Неправдоподобно огромный, сейчас оранжевый диск солнца почти уже касался горизонта своим нижним краем, готовясь закатиться за него по-арктически медленно. Выше – чистое, бледно-розовое небо через неуловимые цветовые переходы постепенно становилось светло-синим. Только здесь, в этих неприютных северных краях, оно бывает таким нежным, таким чистым и равнодушным к человеку… Казалось, что я ощущаю беспредельность и холод пространства, в котором движется наша планета, и его равнодушие к тому эфемерному и преходящему, что возникает иногда в глухих уголках Вселенной и зовется Жизнью. Жалкая и уродливая, она всегда лишь плесень, которая ждет своего часа, чтобы быть навсегда уничтоженной… Но тут же во мне возник протест…Жизнь только кажется скромной и слабой по сравнению с враждебными ей силами. Однако выстояла же она против этих сил и даже сумела развиться до степени разумного сознания, как бы отразившего в себе всю необъятную вселенную»[1].

 

А вот вселенский образ Богородицы в гулаговском аду, скорбящей и решительной[2]:

Даже в пекле надежда заводится,
Если в адские вхожа края
Матерь Божия, Богородица,
Непорочная Дева моя.

Она ходит по кругу проклятому,
Вся надламываясь от тягот,
И без выборов каждому пятому
Ручку маленькую подает.

 

А под сводами черными, низкими,
Где земная кончается тварь,
Потрясает пудовыми списками
Ошарашенный секретарь.

И кричит он, трясясь от бессилия,
Поднимая ладони свои:
– Прочитайте вы, Дева, фамилии,
посмотрите хотя бы статьи!

Вы увидите, сколько уводится
Неугодного Небу зверья, –
Вы не правы, моя Богородица,
Непорочная Дева моя!

Но идут, но идут сутки целые
В распахнувшиеся ворота
Закопченные, обгорелые,
Не прощающие ни черта!

Через небо глухое и старое,
Через пальмовые сады
Пробегают, как волки поджарые,
Их расстроенные ряды.

 

И глядят серафимы печальные,
Золотые прищурив глаза,
Как открыты им двери хрустальные
В трансцендентные небеса;

Как, крича, напирая и гикая,
До волос в планетарной пыли,
Исчезает в них скорбью великая
Умудренная сволочь земли.

И, глядя, как кричит, как колотится
Оголтевшее это зверье,
Я кричу:
– Ты права, Богородица!
Да прославится имя твое!

Я спросил у Домбровского, почему в своих романах он обходит лагерь стороной?

– Да я же выдумщик, сочинитель! А гулаговские сюжеты сама жизнь выдумывает. Как-то неудобно со своими лезть.

Сама жизнь…

 

В 41-м меня, тринадцатилетнего, занесло в Оренбургскую степь, в старинный купеческий городок Сорочинск. В тех местах формировалась армия генерала Андерса из выпущенных из лагерей польских военнопленных.

Моя мачеха была там начальником госпиталя; когда приезжали офицеры из Южно-Уральского военного округа, они останавливались в нашем доме. Был среди этих офицеров интендант, пожилой подполковник. Он всегда отказывался от выпивки, ссылаясь на здоровье, и пока другие офицеры шумели и бражничали, мы с ним гуляли возле огромного собора, стоящего напротив госпиталя. И он рассказывал мне, подростку, видимо, единственному из окружающих, кому он решился довериться, о том, что случилось с Россией, сколько людей – и каких! – загублено.

В соседнем Бузулуке оказалась и молодой архитектор Оля Ширяева – призер Спартакиады народов СССР в беге на стометровку, в будущем – моя помощница  в Московском историко-литературном обществе «Возвращение».

В том городке формировалась чешская бригада Людвига Свободы. В ней было немало людей, освобожденных из лагерей. Оля работала в школе, вела уроки физкультуры, бегала с ребятами на стадион. Там с ней и познакомились чехи. Время было военное, влюбчивое. Люди уходили на фронт. Кружились пары в парке на танцплощадке.

И тут ей предложили доносить на чехов и на самого Людвига. Оля отказалась – и загремела в ГУЛАГ.

Когда до конца ее пятилетнего срока оставался месяц ее, как архитектора, по спецнаряду отправили в Саров – в лагерь, находившийся в монастыре, превращенном в атомный спецобъект. В первый же день она объявила физикам, что уродовать монастырь не будет. Понимая, что грозит этой молодой женщине, они уговорили ее заняться переоборудованием трапезной в столовую. Многие потом вспоминали голубой потолок-небо в этой столовой.

Ольга осталась в Сарове, работала по вольному найму, на теннисном корте познакомилась со многими учеными. И там все повторилось: за отказ доносить на физиков ее арестовали и без суда этапировали в Магадан, а оттуда, беременную, – почти что на полюс холода. Там она родила дочь Анну.

Знаменательно развитие этого сюжета от частного – к общечеловеческому:

 

Уважаемый господин Виленский,

5 января 2005 года г-жа Анна Яковлевна Ширяева передала Славянской библиотеке при Национальной библиотеке Чешской республики в общей сложности 31 том из коллекции «Поэты – узники ГУЛАГа. Малая серия», которая издавалась в 1990-е годы обществом «Возвращение». Мои коллеги и я искренне обрадованы появлением в нашей библиотеке этих книг. Могу представить радость и тех людей, которые подготавливали эти тексты к изданию. Вклад авторов в мировую культуру неоценим. Читатели открывают для себя совершенно неизвестные поэтические таланты. Учитывая этот факт, а также сами жизненные судьбы этих поэтов, можно сказать, что данная серия представляет собой совершенно уникальное явление.

Я рад сообщить Вам, что Ваш дар обогатил фонды Славянской библиотеки. Можете быть уверены, что он найдет у нас свое достойное место, и эти книги обретут множество читателей…

С уважением, Лукаш Бабка

Директор Славянской библиотеки

при Национальной библиотеке ЧР

 

А вот еще один гулаговский сюжет, имеющий отношение к русской литературе XX века.

Георгий Демидов, ученый-физик, ученик Ландау, был арестован в 1938 году. Сильный духом, он, судя по отголоскам в его повестях, ради спасения своей жены и дочери подписывается под нелепым обвинением. В колымском лагере Демидова судят вторично, он получает «довесок» к сроку «за антисоветскую агитацию». С уважением рисует его Варлам Шаламов в рассказе «Житие инженера Кипреева». Тогда он и представить себе не мог, что этот «инженер» явится в литературе его антиподом.

Отбыв в лагере и ссылке 18 лет, Демидов вышел на свободу. Трудно представить, каким образом этот выжатый лагерем человек достиг такого писательского мастерства. Порой кажется, что его шедевры созданы, хранились в памяти задолго до того, как были записаны на бумаге.

Уже в Москве, в начале шестидесятых, писатели нашли друг друга. Прочитав рассказы Демидова, Шаламов был возмущен. Завязался яростный спор двух человечищ: Варлам говорил, что лагерный опыт – сплошь отрицательный, обвинял своего лагерного друга в неумении писать, в «розовых соплях», а Георгий Варлама – в зашоренности: «Твои нигилистические рассуждения о ненужности всего в литературе, что апеллирует к устаревшим эмоциям, мне были известны и прежде. Если не ошибаюсь, ты был поклонником Писарева. А сей последний громил даже Пушкина. Но при всей своей старомодности Пушкин остается Пушкиным»[3].

Между тем КГБ не обделял Демидова своим вниманием. Тамошние специалисты по творческим личностям первыми оценили его незаурядный талант. С ним провели «профилактическую беседу»: мол, напишите повесть о комсомольцах-добровольцах, и мы гарантируем вам членство в Союзе писателей, московскую квартиру, дома творчества… Последовал категорический отказ.

Не захотел по-хорошему – ну что ж… Все наработанное Демидовым исчезает в недрах КГБ. Той же ночью сгорел его садовый домик с черновиками.

И все?!.. Как бы не так! Среди гулаговских сюжетов бывают и похожие на сбывшиеся светлые сны. В случае с Демидовым ангелом-хранителем явился «отец перестройки» секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев. На наших глазах рушилась советская власть, и он приказал вернуть рукописи.

Ни мы, ни верная памяти отца дочь Демидова Валентина не повинны в том, что его произведения еще четверть века были сокрыты от читателей. В разных московских издательствах ей все эти годы отвечали одно и то же: «Тема ГУЛАГа у нас закрыта «Архипелагом ГУЛАГ», «Крутым маршрутом» Евгении Гинзбург и «Колымскими рассказами» Варлама Шаламова. Больше нам не нужно. Тема – не рыночная». Только к 100-летию писателя наше издательство «Возвращение» смогло выпустить одну за другой три его книги.

«Колымские рассказы» Шаламова повсеместно воспринимаются как эталон обнаженной правды. После них и читать что-то другое о ГУЛАГе вроде бы незачем – все сказано. Но там, где у Шаламова – тьма, у Демидова – свет. Жесткий взгляд на мрачную действительность отнюдь не единственный способ постижения ее. Русская литература Сопротивления гораздо шире и выходит за пределы своего времени. Познавать жизнь через столь разные произведения, созданные на одном трагическом материале, благотворно для читателей, является хорошей школой. Ведь мир, несмотря на невиданные достижения в науке и технике, отнюдь не подобрел за прошедший век. И эта школа выстаивания, сохранения человеческого достоинства нужна как воздух.

 

______________________________________________________________________________

[1] Георгий Демидов «Дубарь».

[2] Юрий Домбровский «Амнистия».

[3] Письмо Георгия Демидова Варламу Шаламову от 21 июля 1965.



Славянская библиотека в ПрагеС.С. Виленский делится своими впечатлениями о Праге и ищет причину разного отношения к прошлому, настоящему и будущему!

«Доднесь» в Прага.

Наша книга «Доднесь тяготеет» переведена на многие языки, и появление чешского издания под названием «Еще одна судьба», в которое вошла часть произведений из «Доднесь…», не произвело на меня особого впечатления. Более важным показалось организация в Славянской библиотеке в Праге выставки, посвященной «Возвращению». Именно поэтому я решился отправиться в Прагу.

Я всегда относился к ГУЛАГу как к сугубо российскому явлению, как к нашей традиции, которая лишь краем задела другие страны, поэтому для меня оказался совершенно неожиданным интерес чехов, тем более молодых людей, к тому, что мы пережили и переживанием до сих пор.

Действительность опровергла все мои предположения. Как это ни парадоксально, но в маленькой Чехии интерес к ГУЛАГу и ко всему с ним связанному больше, чем среди наших сограждан.

Вот разительные факты: чешский перевод нашей книги, выпущенной Академией наук тиражом 800 экземпляров, разошелся в течение трех месяцев, и к нашему приезду был напечатан вдвое больше дополнительный тираж. В России же двухтомник «Доднесь тяготеет» был выпущен в 2004 году трехтысячным тиражом на средства академика Андрея Воробьева. К сегодняшнему дню на складе нашего издательства «Возвращение» остается более 500 экземпляров. На издание стихов Анны Барковой, проведшей в лагерях около 25 лет, в России не нашлось ни копейки, а на фильмы о ней в Чехии было выделено 5 миллионов крон.

В чем же причина такого скудного интереса к собственной истории? Не в том ли, что за многие десятилетия советской власти слишком многие были так или иначе замешаны в карательной политике государства. Об этом точно сказала Анна Ахматова: «Встретились две России: та, которая сидела, и та, которая сажала». Мы до сих пор пытаемся отлакировать тоталитарный строй байками про индустриализацию и ее эффективного менеджера. Я вынужден говорить «мы»,  потому что степень сопротивления этой фальсификации ничтожно мала, а принципиальных борцов в огромной стране насчитывается горстка. В самом начале революционной смуты Короленко в письмах Луначарскому предупреждал: «Вы расчеловечиваете людей, играете на темных инстинктах, а вочеловечит мучительно трудно». Время показало, что он был прав.

(Виленский С.С.)


Домбровский глазами Быкова


\"\\"\\"\"В издательстве 36,6 вышел двухтомник Юрия Домбровского «Избранное»  с предисловием Дмитрия Быкова, озаглавленным «Цыган».

Скажем сразу, с пониманием связи личности и творчества Домбровского у Быкова нелады. Поручи ему предисловие к сочинениям Пушкина, он бы с тем же успехом озаглавил его «Эфиоп». Быкову нравится Домбровский, и говорит он о нем в превосходной степени, но это объятия, которые душат. Не сразу, да и не каждому читателю становится видно, как он на свой лад осовременивает и нивелирует Домбровского. При этом умалчивает, что Домбровский, многие годы проведший в тюрьмах, лагерях и ссылке, и на свободе оставался изгоем. Автор мирового масштаба, годами он занимался переводами с подстрочника – проще говоря, переписывал и досочинял произведения национальных авторов, в книгах которых нетрудно обнаружить стиль Домбровского, его логику и образность. 

Годами длившаяся работа литературного негра превращала для него мистификацию из литературного приема в образ жизни. Если он мог перевоплотиться  в сына степей, то почему бы по случаю не стать цыганом? Тут как раз обозначился вполне реальный литературный заработок. То ли обществу дружбы с зарубежными странами, то ли журналу с выходом на заграницу понадобился очерк о потомке таборного цыгана - и Домбровский превратился в него. Очерк, как и все, выходившее из-под пера Юрия Осиповича, был написан блестяще, с психологическими подробностями и реалиями отшумевшей жизни. Никому из читателей и в голову не могло придти, что перед ним мистификация. Под конец Домбровский сообщает, что рассказал все это иностранцу в ресторане между сменой блюд.

При всей медлительности советских официантов, между сменой блюд рассказать «все это» невозможно. Да и с какой стати идти Домбровскому в ресторан с иностранцем в общество пристроившегося за соседним столиком агента госбезопасности. Не здесь ли в явной нелепице – ключик к пониманию того, «все это» байка, лажа, рОман. А может ресторан появился в очерке по просьбе редактора, желавшего подчеркнуть, что в СССР потомок цыгана – человек вполне обеспеченный.

Таков «Цыган», давший название предисловию. Оно выглядит литературным прейскурантом, согласно которому все выдающиеся русские прозаики – современники Домбровского оцениваются ниже его, поскольку лишены свойственной ему естественности, играющей воли, цыганской раскованности. Прейскурант этот завершается перевоплощением: Домбровский становится Быковым с его отношением к людям и словарем. Концовке этой предшествует некая комбинация. У Домбровского в «Смуглой Леди» есть мастерски выписанная сцена в таверне, воплощающая радость и полноту жизни в грозовой духоте страстей. Видимо решив, что все это по плечу и ему, Дмитрий Быков решил завершить свое слово о Домбровском так же живо и динамично: «…Домбровский стремительно опустошает бутылку, запивая пиво водкой. «Юра, не гони ты так, я все же не могу как ты!» – «Да вы все ни х… не можете, что я могу», сказал он просто и невозмутимо продолжал объяснять, почему Шекспир лично играл тень отца Гамлета»

Это перевранный пересказ рассказа «Чистый продукт для товарища» Феликса Светова. Друзья пришли навестить заболевшего товарища. Лифт в доме не работает, приходится подниматься по лестнице на верхотуру. Впереди широко шагает Домбровский. «Подожди, Юра!», взмолился я на пятом этаже. «Ну почему вы все никто не может, что я могу!» Вот и весь диалог.

Никто из нас, друзей и приятелей Домбровского не слышал от него матерных слов. Наши встречи и наши застолья были праздником духа, а не пустопорожней тусовкой.

«Мне была дана жизнью неповторимая возможность – я стал одним из сейчас уже не больно частых свидетелей величайшей трагедии нашей христианской эры, – пишет в послесловии к своему роману «Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский. – Как же я могу отойти в сторону и  скрыть то, что видел, что знаю, то, что передумал? Идет суд. Я обязан выступить на нем. А об ответственности, будьте уверены, я давно уже предупрежден».

Вот это – Домбровский. А в предисловии Быкова он вынут из времени, из борьбы, из дружб, переиначен, далек, как в перевернутом бинокле.

(Виленский С.С.)

Яндекс.Метрика