Возвращение. Историко-литературное общество

Страница М. Чудаковой


Свидетельство о преступлении и залог надежды


Предисловие к книге

Адамова-Слиозберг Ольга   Путь


1

Книга воспоминаний Ольги Адамовой-Слиозберг издается не первый и не второй раз. Но ведь учебники печатают вообще каждый год. Их должно хватать непременно на всех.

И эта книга, в сущности, должна быть доступна каждому. Ее нужно переиздавать регулярно.

Может быть, присутствие в доме этого спокойного и правдивого рассказа прекрасного человека о том, как ломали ни за что ни про что судьбы ее современников (чужими судьбами она явно озабочена больше, чем своей, – и это особенно к ней притягивает), чему-то поможет.

Потому что нужны уже экстренные меры против организованного и весьма интенсивного подавления памяти российского общества, идущего в наши дни: «если что и было, то не у нас и не с нами».

Как называть наше советское прошлое? То государство, о котором столь многие сегодня говорят с надрывной ностальгией? Поясняют несмышленышам, что иначе – если б не «закручивать гайки», мы не подготовились бы к войне. И многие – несмотря на широко известные, казалось бы, факты стремительного, увы, движения гитлеровской армии по нашей земле в первые месяцы войны, – сегодня заново готовы верить, что Сталин страну к ней подготовил…

Так как всё-таки называть советское государство – так, чтобы это название было понятно любому человеку?

Те режимы, которые называют «полицейскими», «авторитарными», – в сравнении с тем государственным устройством (отраженным, конечно, не в конституции, а главным образом в приказах по отделениям НКВД и ГУЛАГа), прокатившимся дробящим кости катком по десяткам миллионов судеб, – санаторные. Тем, кто интеллектуально способен, и к тому же сохранил желание (сочетание нечастое), читать серьезные тексты, хорошо известно понятие тоталитарного государства. Они знают, что таких – смертельно опасных для людей – устройств было в ХХ веке всего два: фашистское (жизни ему было двенадцать лет) и советское (просуществовало поболе).

Но слово тоталитаризм – очень уж не по-русски звучит. С первого раза не выговоришь. И это сугубо лингвистическое обстоятельство тоже мешает, пожалуй, сегодняшнему массовому пониманию того, что же с нами произошло в ХХ веке. Мешает пониманию масштабов нашей национальной катастрофы.

Однако уразуметь эти масштабы совершенно необходимо. Особенно российским подросткам, которых от знания недавнего прошлого своей страны старательно защищают уже в государственном порядке, в школьных учебниках: боятся помешать детям полюбить родину. Но иным путем, как доскональным знанием, ни любви, неотделимой от сострадания, ни защиты от повторения прошлого не привить.

2

Поток российской истории, окрашенный кровью, льется по страницам мемуаров Ольги Адамовой-Слиозберг.

И, несомые им, кувыркаются, как деревянные игрушки или просто щепки, люди – взрослые и их дети.

Вот детей-то мы, люди России, вроде всегда жалели? Что ж вы Сталину-то прощаете сегодня миллионы – да, именно миллионы, не уговаривайте себя и других, что, мол, быть того не может, – детских искалеченных судеб?

Да хотя бы и одну судьбу ни в чем неповинного мальчика – сына зэчки Нади. Нынче модно стало сомневаться – а все ли они, сталинские зэки, были так уж невиновны?.. Но девятилетний-то мальчик уж наверно не был ни в чем виноват.

В мемуарах Ольги Адамовой-Слиозберг это – одна из сотен прошедших перед ее взором судеб. (Безразличием к чужому горю она под тяжестью своего так и не обзавелась.) Рассказывает она об этом (как и вообще почти обо всём) очень просто, почти протокольно. Да, «бить на жалость» здесь не приходится – достаточно сухо пересказать канву двух судеб, матери и сына.

Женщину забирают в 1936 году, дают срок пять лет. Девятилетний сын сначала живет с бабушкой. Через два года она умирает. Мальчик скитается по дядьям и теткам. А они не больно-то расположены его кормить и одевать.

Одиннадцать лет – всё-таки еще маленький. Плохо понимает, наверно, почему лишился дома и родителей. Пишет матери письма, жалуется: «Мальчишки говорят – твои мать с отцом арестанты».

Надя «считала дни до освобождения и мечтала взять к себе сына» – туда, где ей уготовят место для жизни на родной земле. 25 июня 1941 года кончался срок. Она первая в том бараке, где находилась и Ольга Адамова-Слиозберг, должна была освободиться. Ее всем бараком собирали домой, дарили скудные вещи. Про войну им не сообщали. Но материнское сердце что-то чувствовало – «Надя нервничала и, готовясь к воле, не верила, что она придет». Прошел месяц. Ее вызвали к начальнику лагеря. Дали расписаться в документе, что остается в лагере «впредь до особого распоряжения»…

Но сын-то знал, что мать вот-вот освобождается. Она писала ему об этом, просила потерпеть, не ссориться с родней… И вот она написала ему, что всё откладывается на неопределенный срок, – и с ужасом ждала, как он это воспримет. Но реальность тех лет была нередко страшней любых ожиданий. Сын письма не получил – «цензура не пропустила такое криминальное сообщение, что человек кончил срок, а его оставили „впредь до особого распоряжения“».

Вдумайтесь: сама власть, значит, знала, что она – преступная.

Читаем мемуары дальше. «Надя не знала, что письмо не отправлено, ждала ответа и не получала. Вдруг зимой 1942 года получает письмо от неизвестного человека, который подобрал Борю на полустанке где-то около Иркутска, в жестоком воспалении легких, взял к себе и выходил. Он упрекал Надю, что она, освободившись, забыла сына, что она, дурная мать, наверное, вышла замуж и живет себе поживает, в то время как ее четырнадцатилетний мальчик, проехав зайцем из-под Рязани до Иркутска, погибает от голода. ...Надя побежала к начальнику лагеря, писала заявления прокурору, металась, как львица в клетке, но везде встречала холодный ответ: „Переписка прекращена до особого распоряжения“.

Так она и не узнала, что с сыном и где он, а сын беспризорничал, попал в банду и уже в 1947 году (заметим – спустя пять лет! Пять лет не давали матери установить связь с подростком-сыном! Во имя каких же высоких государственных целей?.. – М. Ч.) объявился в Колымском лагере уголовников со сроком в пять лет».

Так в СССР растили смену.

Вот почему, рассматривая с 1994 по 2001 год каждую неделю, по вторникам, вместе с моими сотоварищами по президентской Комиссии по вопросам помилования – Булатом Окуджавой, Львом Разгоном, Сергеем Ефимовичем Вициным – прошения о помиловании тех, кто уже отбывал наказание в ИТК, я особо интересовалась теми, на ком, судя по бумагам, пробы-то ставить негде было:

– Посмотрите, какой у него букет!

Пять, а то и семь-восемь судимостей. Год на свободе – и снова лагерь.

Но меня интересовала судимость первая.

И чаще всего я видела в начале этой грозди приговоров то, что и ожидала: год 1946-й, 47-й, 48-й… Осужденному (и получившему нередко большой срок – за кражу еды) – 14–15 лет... Лиха беда начало.

3

Да, Ольга Львовна писала свои воспоминания не столько о себе, сколько, как напишет много позже сама, «стремясь передать тяжесть судьбы моих сокамерниц, почти всех совершенно невиновных, попавших в страшные когти МГБ. Хотела донести до людей, разоблачить ложь, возводимую на людей с заткнутыми ртами».

И, перечитывая полвека спустя написанное, вдруг поняла, что почти ничего не сказала о судьбе собственной семьи. О тех, кто не отдал в лапы государства – спецдетдомов – ее детей, четырех и шести лет, оставшихся в квартире, когда ее и мужа вывели из нее…

Она поняла, что надо описать – что же происходило в ее доме, когда энкавэдэшники вошли в него вновь. «…Мы вас арестовывать не собираемся, мы пришли за детьми.

— Так вот, — сказала мама, — можете меня арестовать, можете убить, но, пока я жива, я детей не отдам!

Отец мой встал спиной к двери детской. На лице его было написано: пока я жив, я детей не отдам!

По-видимому, энкавэдэшники не ожидали такого отпора. Они привыкли встречать страх и покорность. Старший переглянулся со своими товарищами: не драться же со стариками!

— Ну, что ж, придем и с ордером.

Видимо, попался все же неплохой человек, не совсем потерявший совесть…» С ордером не пришли. Но это «был еще только 1936 год, когда карательная машина только набирала обороты, и отпор родителей сработал».

К воспоминаниям Ольги Адамовой-Слиозберг приложены теперь ее «Рассказы о моей семье». И мы узнаем не только о борьбе за ее детей ее родителей и родственников, но и о том, что сами воспоминания она начала писать тогда, когда это уж точно грозило новым сроком, – «еще в 1946 году, освободившись после первого ареста, отсидев в тюрьмах и лагерях восемь лет и проведя два года без права выезда на Колыме. Писала я ночами, дрожа от страха – ведь при освобождении с нас брали подписку о неразглашении. Сейчас написать так я уже не смогла бы, ведь даже самые яркие переживания с годами блекнут. <…> Но одно – живо, и до сих пор не затухает боль при воспоминании. Дети! <…> Почти всегда видела во сне детей. Играла с ними. Целовала их ножки, шейки, головки... В четыре часа я просыпалась, как от укола в сердце – ведь у меня отняли моих детей, может быть, я их уже никогда не увижу! <…> В камере почти все были матери, и разговоры о детях терзали душу. <…> Мы условились о детях не говорить».

Собравшись наконец с духом («Как только начинала писать – сердце разрывалось. Думала: „Потом напишу, сейчас не о таком больном...“»), она рассказала теперь и о своем муже – отце ее детей. О необыкновенной личности погубленного во цвете лет человека, который, преподавая историю биологии, «повел весь свой курс на выставку картин XVII века (студенты тогда изучали историю естествознания XVII века). Картины были в основном на библейские сюжеты, а кто в 30-х годах знал Библию? Юдель так интересно рассказывал о картинах, о художниках, что около нас образовалась большая толпа – все хотели слушать такого экскурсовода».

Вспомнила и об одном из самых талантливых учеников своего мужа: «…Следователь меня спросил, бывал ли Валерий у нас и какого мнения о нем был мой муж. Наивно полагая, что я говорю что-то полезное для Валерия, я ответила:

– Муж считал его необыкновенно знающим, талантливым человеком. Он говорил, что Валерий будет крупным ученым...

На что следователь цинично ответил:

– Все они умники. Нам таких и надо, дураки нам ни к чему.

Много позже я узнала, что Валерий умер на следствии, а Юдель получил приговор „десять лет без права переписки“ – это означало смертную казнь. И до сих пор мне снятся сны, что Валерия бьют палками по его чудесной голове, а Юделя садист-палач расстреливает не в затылок, а в лоб, чтобы насладиться предсмертным ужасом на его лице...»

4

Молодым везде у нас дорога,

Старикам везде у нас почет!

Из песни 1936 года на слова

В. Лебедева-Кумача

Губя по преимуществу людей в расцвете ума и таланта (останься все они в живых – сегодня мы, скорей всего, жили бы в гораздо лучшей стране), государственный террор своим страшным крылом задевал не только детей и подростков, но и другую уязвимую часть человеческого общества – стариков. И не только тех, кого швырнул в лагеря.

Когда мясорубка сталинского государства перемолола десять лет жизни (1936–1946) Ольги Адамовой-Слиозберг и выплюнула ее – на воле ждала встреча с двумя выросшими детьми. (Отец их давно уже был расстрелян.)

«Когда поезд остановился, на меня налетела высокая девочка, почти девушка (ей было пятнадцать лет) и каким-то неестественным голосом закричала:

– Мама! Мама? Мама!

Сестра сказала:

– Шурик, что же ты!

И подошел парень, высокий, нескладный, с ломающимся голосом».

Ждали ее и отец с матерью.

«Мы вошли в калитку нашего сада. На террасе сидела мама, а сзади стояла старшая сестра-врач, со шприцем наготове (боялась, что у матери не выдержит сердце).

Больше всех изменилась мама. Из крепкой шестидесятилетней женщины, которая могла перестирать сто штук белья и натереть полы не хуже полотера, она превратилась в древнюю старуху, не встающую с кресла.

– Ты, ты, – сказала мама, и слезы покатились у нее из глаз. – Господи, дожила! Дожила! Ты! Ты!

Я подбежала, встала на колени, уткнулась головой в ее грудь, в ее руки, вдыхала ее запах.

– Мама!

А она боялась нарушить счастье встречи сердечным припадком, прижимала руки к сердцу, беззвучно плакала и говорила:

– Дожила, дожила».

Встреча с отцом:

«Я с сыном села на скамейку в саду, а дочку мы послали за дедушкой, чтобы она его подготовила. Через несколько минут показалась высокая фигура отца. Он почти бежал, вытянув руки, как слепой, и кричал:

– Где, где!

Эллочка шла за ним и растерянно говорила:

– Тише, дедушка, ты же обещал мне не волноваться!

Я подбежала к нему, подхватила его, мы оба плакали. Люди говорили:

– Наверно, дочка с фронта пришла».

Говоря на сегодняшнем языке – Шекспир отдыхает.

– Ну вот и хорошо! – скажут любители счастливых концов. – Вот мы же и говорим, что не надо страшилок. Не так всё было плохо при Сталине! Все дожили, встретились, будут теперь жить-поживать и добра наживать.

Хороший конец готовится еще и тем, что к героине добирается ее второй муж, Николай Адамов, соединивший с ней свою судьбу на Колыме – и теперь огромными усилиями, практически ценою жизни (с группой туберкулезников, на пароходе, в полной антисанитарии заразившись от них) вырвавшийся оттуда к ней. Обоим жить в Москве «не положено». Муж, устроившись на работу в двухстах километрах от Москвы, зовет ее к себе. А она – вот ведь оригиналка! – никак не может расстаться с детьми и больными родителями… А тут к семидесятилетию Сталина (шел 1949 год) «чистят Москву»: всё еще недостаточно чистая, многие из-за своих близких живут без прописки. «Мы заметались. Некоторые срочно уехали (между прочим, это не помогло, арестовывали даже по деревням). В моем узком кругу было два случая самоубийства…» Человек всё-таки не заяц – некоторые не выдерживают такого гона.

…Когда думаешь о том, скольким людям не было в те годы места на родной земле, – приходит в голову: не оттого ли на бескрайних наших необжитых просторах и сегодня не дает начальство клочка земли человеку – чтобы он мог выстроить себе дом?.. Не прошлое ли наше держит нас когтями?..

…А советская власть в послевоенные годы еще не насытилась – ей мало казалось для своих подданных десяти лет каторги. Она интенсивно пошла по второму кругу. Этих несчастных так потом и называли – «повторники».

«Мы решили уехать. На 30 августа Николай купил билеты, должен был за мной приехать.

29 августа, когда я сидела на даче у постели матери и мирно читала ей книгу, вошли двое молодых людей в хорошо сшитых коверкотовых костюмах и попросили меня следовать за ними…

Я увидела искаженное ужасом лицо матери. Она начала:

– Она не живет здесь, она навестила больную мать. Я больна, я, наверное, скоро умру… Она навестила… Она…

У мамы начался сердечный припадок. Она задыхалась и в промежутках, когда могла вздохнуть, цеплялась за мою руку и продолжала свою бесполезную, святую ложь, продолжала защищать свое дитя.

<…> Подошел отец. Он смотрел своими полуслепыми глазами. Ему только недавно сняли катаракту, и он чуть-чуть видел. На его бедных глазах были слезы.

– Товарищи, я объясню вам, она приехала навестить мать…

Его не слушали.

<…> Больше я никогда не видела ни матери, ни отца. Вскоре после моего вторичного ареста они оба умерли».

Если кому-то всего этого мало (а ее судьбу – повторим – разделили миллионы наших соотечественников) – пусть продолжают любить ту власть и ее вождей.

Но если заменять трудно выговариваемое слово «тоталитарная» – наверно, подойдет простое русское слово «людоедская». Поедавшая людей.

И когда я сегодня пытаюсь понять – что же за люди те, кто защищает сегодня советскую власть и ее главаря, то думаю: «Да неужели у людей в хорошо сшитых костюмах оказалось такое большое потомство?.. Которое видит свой долг в том, чтобы уверять нас, что их прадеды всё делали правильно?..»

Если наша страна, несмотря ни на что, несомненно несет в себе немалый потенциал добра и положительной энергии, то это не в малой степени потому, что на страшном пути Ольги Львовны и похожих на нее прекрасных мучениц России встретилось множество тех, на кого они сумели повлиять, – свойствами своей души, своей этикой.

Роль таких личностей в истории России ХХ века оказалась необычайно важна.

Оставшиеся от них книги и сегодня – залог надежды.

Мариэтта Чудакова


Вернуться
Яндекс.Метрика