Возвращение. Историко-литературное общество

Страница М. Чудаковой


Жизнь моя, иль ты приснилась мне


Предисловие к книге

Грюнберг Стефан    Недочеловеки


Книга, предложенная на этот раз вниманию читателей серии «Memoria», отлична от других изданий серии. Обычно это – лучшие образцы либо мемуаристики, либо художественной прозы на материале Гулага.

Здесь – ни то и ни другое. Это не мемуары, а роман. Но его, пожалуй, не назовешь образцом художественной литературы. Не в этом, можно сказать, его сила. Перед нами редкий случай – увлекательная беллетристика с прочной фактографической основой. Даже то, что выглядит иногда литературным штампом, оказывается скрупулезной фиксацией достоверных событий и их деталей.

Русский язык для автора – не родной (но, конечно, с полнотой освоенный за пятнадцать лет работы в СССР до войны и за десятилетие Гулага после немецкого концлагеря). Это направило его литературные усилия во вполне определенную сторону. Он сосредоточился на реальных выкрутасах своей судьбы, превращая реальный рассказ о собственной жизни в захватывающий, едва ли не приключенческий роман. Автор, как сообщает нам в предисловии его сын, еще в начале 30-х был отмечен в Малой Советской энциклопедии как один «из молодых немецких писателей». Даже если его выделили в этом качестве исключительно ради поощрения сотрудника тогдашнего Наркомата (нынешнего Министерства) иностранных дел, все равно это свидетельствует о том, что он с молодых лет уже был литератором. И это делает понятным, почему он стал писать не мемуары (как очень многие вышедшие из лагерей), а роман.

К этому, повторим, несомненно, толкали и особенности авторской биографии – такой, про которую говорят: «Его жизнь – это целый роман». Да и сама история сохранения текста, рассказанная в двух предисловиях, предшествующих нашему, – того же сорта.

Увлекательные сюжетные ходы придумывать было не нужно – они были в памяти автора в готовом виде. Незаконная дочь, переходящая от одного «отца» к другому, так и не знающая, кто ее родители. Танцовщица, похищенная среди бела дня неким бароном. Она же – потерявшая на дорогах войны своего ребенка европейская коммунистка военных лет, относящаяся к своему членству в партии очень серьезно: «Всерьез, – подтвердила Лили и прибавила: – Иначе невозможно».

Действие легко перебрасывается из страны в страну – Франция, Германия, Венгрия, советская Россия. Не возникает сомнений в личном знакомстве автора с материалом, и сама несомненная его новизна говорит в пользу выбора издателей серии – в рамки одного текста вмещены впечатления европейца от двух тоталитарных систем: лагеря нацистского и лагеря победителей нацизма, гноившего в своих бараках как раз тех, кто помогал его побеждать. Эта фантасмагория ХХ века описана пером добросовестного наблюдателя, оказавшегося волею судеб в ее недрах.

Поскольку русский язык не был для автора родным, он сделал точный выбор: литературное умение брошено не на демонстрацию богатства речи, а на сюжетное мастерство – на то, чтоб рассказ автора о виденном им и пережитом увлекал, затягивал, не давал бросить чтение на полуслове.

И действительно удается придать повествованию неослабевающую динамику. Средства этого – разнообразны. Вдруг встречаем фразы, которые кажутся цитатами из салонного романа начала ХХ века: «Кароль Иштван граф Чакки подошел к двери и, взяв с серебряного подноса конверт, стал его вскрывать своими длинными холеными пальцами». Но только начинаешь иронически улыбаться, понимаешь: все, как говорится, списано с натуры – действительно венгерский граф с действительно холеными пальцами, но при том – это почти середина ХХ века. И в конверте на действительно серебряном подносе – ответ на ходатайство об освобождении из нацистского концлагеря его тайной дочери… «Он решил добиться свободы Лили не только чтобы скрыть следы своего прошлого, своей связи с евреями, но и для того, чтобы доказать свою независимость и свободу мышления. Некоторая фронда по отношению к фашистскому режиму (напомню – Венгрия воюет на стороне фашистской Германии. – М.Ч.) стала в последний год признаком хорошего тона». Да уж пора бы – идет последний год войны, расплата близка… И чиновник министерства иностранных дел объясняет графу: «Наступило время, когда нам, мадьярам, следует вспомнить о нашем историческом предназначении». И граф подхватывает тему: «Что ж, – глядя с некоторой опаской на чиновника, произнес он, – пожалуй, старой аристократии нужно остерегаться новой династии ефрейторов».

Графа включают в комиссию Международного Красного креста.

Так узнаешь из романа неизвестное тебе ранее – при всем обилии источников о Второй мировой войне. Например, о посещении этой Комиссией немецких концлагерей, из которых людей отправляли в газовые камеры, – и о том, чем это посещение кончилось…

«Протокол об обследовании лагеря был изготовлен в трех экземплярах и подписан всеми членами комиссии. Некоторые пункты удалось согласовать с трудом. …Транспортный самолет Ю-54 принял комиссию на борт. Все лагерное начальство явилось на аэродром. Были даже произнесены краткие речи, в которых подчеркивалась добрая воля лагерного начальства и объективность комиссии. Самолет взмыл в воздух и вскоре пропал из вида.

В газетах Рейха появилась заметка: “Транспортный самолет Ю-54, следовавший в Цюрих, недалеко от баварско-швейцарской границы был обстрелян истребителем, не имевшим опознавательных знаков. Транспортный самолет загорелся в воздухе и упал…Экипаж и все члены комиссии погибли”».

Описываются советские подпольщики в немецком лагере – их самоотверженность, но и принесенные с родины подозрительность, нелепое в этих условиях политиканство: ведь их действия направляются СМЕРШем.

…Война идет к концу. Союзники стремятся разбомбить крематории – прервать уже психопатический – в виду близости собственной неминуемой гибели – процесс истребления целой нации, от мала до велика. Бомбежки нарушают распорядок и открывают для заключенных – слабые, но все-таки! – возможности побега. В немецком концлагере наэлектризован, кажется, сам воздух. «Над строем взвыл самолет. Толпа заключенных метнулась в сторону. Два сильных взрыва потрясли воздух. Строй заключенных распался, многие побежали к проходу в окружающем стройку заборе. Начальник конвоя действовал, как его учили: первым бросился навстречу бегущим – и был сразу смят. Толпа поглотила и сорок орудующих прикладами и сапогами эсэсовцев. Они падали вместе с теми, кого прошили их пули. Толпа прошла по ним ураганом».

Способ динамизации повествования избран, как видим, довольно простой и успешный – короткие, как выстрелы, фразы, нередко выстрелами же и прошитые. Фразы, довольствующиеся главным образом глаголами. Это – глаголы действия. По большей части такие, что передают лишение человека жизни.

«Машина осела от резкого торможения. Из придорожной будки вышли два эсэсовца. Они подошли к машине с сонным безразличием, как будто не было ни бомбежки, ни выстрелов со стороны лагеря. В верхнем кармане водителя лежало удостоверение, пистолет оттягивал карман брюк. Ему казалось, что он вот-вот выстрелит».

Он «как бы нехотя» протягивает документ.

 – Что там делается?

Водитель пожал плечами.

– Какие-то болваны взбунтовались. Скоро их усмирят. У меня наряд, остальное меня не касается.

…Эсэсовец махнул рукой, его помощник поднял шлагбаум. Все же старший решил заглянуть в кузов. Машина была покрыта брезентом. Он приподнял полотнище и тут же упал. Пуля попала ему в висок. Машина рванула с места, как конь, которому всадили в бок шпоры».

Вскоре в лагере начинается схватка эсэсовцев с заключенными, получившими оружие: они уже пытаются взять дворец, где расположен штаб. А тут уже подтягиваются и советские танки, пехота окружает штаб. Неуловимое чувство достоверности, наблюдательности очевидца окрашивает заурядные описания военных действий: дворец «сразу ожил. Окна и двери открылись. По ступенькам, окруженный свитой и блистая орденами, спустился какой-то высокий чин. Повернувшись к своим, он что-то сказал. Потом вынул блестящий никелем пистолет и поднес его к виску. Однако выстрелить не успел: кто-то из приближенных вырвал из его рук оружие и отбросил в сторону. Тогда генерал кивнул и, скрестив руки на груди, стал дожидаться своей участи. Он продолжал стоять, когда его окружили советские солдаты».

Редкое в литературе о ГУЛаге и ценное качество – живое, непринужденное знание автором европейской жизни. И – остраненный, с особым ракурсом, не изглаженным долгой жизнью и работой в СССР, а затем многолетней советской каторгой, взгляд чужестранца на бесстыдное, пахнущее кровью и смертью советское лицемерие.

Советская армия освободила узников немецких лагерей. «Жак сидел на скамье рядом с такими же, как он, полувоенными-полугражданскими. На стенах висели портреты вождей и плакат. На плакате был изображен длинный состав теплушек. Из теплушек вылезают раненые, калеки. Их встречают женщины, старики и дети. Слева зеленеют три овеянные весенним ветерком березки. Под ними полукругом надпись: “Родина ждет вас”.

На трибуне появился молоденький майор. Он обвел собравшихся взглядом, улыбнулся и заговорил».

Каким способом автор сообщает зловещесть глаголу «улыбнулся»?..

«…Достав из кармана брюк очки и какую-то бумажку, сказал:

– То, что я теперь вам скажу, это не мои слова, это слова вождя: “Не только те, кто попал в плен и испытал на себе всю тяжесть неволи, остаются дорогими сынами Родины. Родина прощает даже тем, кто поднял на нее руку. Забывшие честь и достоинство советских людей смогут честным трудом загладить свою вину перед Родиной”. …Вы здесь находитесь, так сказать, в чистилище. Отсюда ведут, как вы сами понимаете, две дороги: одна вправо, другая влево. Кому будет хорошо, а кому и неважно.

Это было ясное предупреждение, однако Жак не придал ему значения… Утром состоялся митинг. Выступавший говорил о том, что отныне Советский Союз станет гарантом мира. Он произнес слово “гарант” с явным удовольствием, будто только что усвоил его, но умеет уже без труда произносить. После него выступили еще двое из числа “фильтруемых”. Они говорили о страданиях, которые принес фашизм людям, о том, что ненависть к фашизму надо передать молодому поколению. Жаку казалось, что все эти речи бледны и унылы».

Дальше – сегодня почти общеизвестное (хотя, с другой стороны, и старательно забываемое): допросы следователей, советский лагерь, встречи там с эсэсовцами, против которых работал в немецком лагерном подполье… И под конец романа – как в немецком лагере – восстание заключенных. Только теперь советские танки не приходят им на помощь: они движутся на восставших и под их гусеницами гибнет главный герой романа.

…Сын автора сохранил в памяти весьма существенное свидетельство отца – на свой вопрос об отличиях допросов гестапо от методов советских спецслужб. Оказывается, отличие было только одно – гестаповцы стремились «любыми способами выбить истину», а нашим (грустно называть изуверов нашими, но куда денешься) «нужна была только подпись заключенного под небылицами, сочиненными самим следователем».

Есть факты, не требующие комментариев.

Впрочем, своеобразным комментарием могут служить слова второго российского президента, оброненные им несколько лет назад, кажется, в Берлине, – что нельзя, по его мнению, ставить на одну доску Сталина и Гитлера.

Но есть и другие мнения. Хорошо, не без блеска аргументированные.

МариэттаЧудакова


Вернуться
Яндекс.Метрика