Возвращение. Историко-литературное общество

Страница М. Чудаковой


Вторая Россия


Предисловие к книге

Рубанович Виктор    Адрес - лагпункт Адак


1

...Пора, наконец, посмотреть на историю России, что называется, свежим глазом — то есть не пряча голову в песок.

Одни, постарше, отмахиваются. Чего там ворошить! Давно все известно. И не для чего к этому возвращаться.

Другие, родившиеся на уклоне советской власти, смотрят в эту сторону недоверчивым взглядом: да не-е, не может быть... Что-то тут не то. Опять нас разводят... (Молодые, но к тому, что вокруг много вранья, уже привыкли.) Чтобы несколько миллионов своих граждан уложить в вечную мерзлоту и в другие разные почвы за так?.. Ни за что ни про что? А ихних детей (тоже, получается, миллионы — а они-то уж точняк ни в чем не виноваты!) сдать в детдома и там заставлять повторять, что их родители — враги народа... Нет, наверно, многих все-таки за дело сажали... И стреляли, наверно, не зря.

В юности трудно поверить в кровавую мерзость такого масштаба.

К тому же и в учебниках школьных сегодня пишут, что лагеря были делом нужным, государственным.

Процитируем целиком те 16 строк, которые отвели редакторы учебника для 11 класса («История России: 1900-1945), доктора исторических наук А. А. Данилов и А. В. Филиппов, для описания Большого террора и ГУЛАГа — важнейшей части советской истории довоенного времени.

Задача этих строк очевидна — как в перевернутом бинокле, отодвинуть реальную картину мучений и гибели людей как можно дальше от взора подростка. Чтоб он не видел, по слову Осипа Мандельштама, ...Ни хлипкой грязцы, Ни кровавых костей в колесе...

«Четвертой категорией граждан, труд которых интенсивно использовался в решении задач индустриализации, были заключенные».

Сколько лжи и подлости может быть в одной — начинающей тему — фразе! Провозглашаемая пафосная цель — «решение задач индустриализации» — должна, по замыслу автора параграфа (А.С. Барсенков) и редакторов, перекрыть в сознании подростка ужас ГУЛАГа.

Действительно — что такого ужасного? Ну, была четвертая (после ответственных работников, затем служащих и рабочих, затем — колхозных крестьян) категория граждан — граждан, понимаете?.. Ну, и решали со всей страной «задачи индустриализации».

Вот и Рубанович о том же — но, в отличие от Барсенкова и компании, ему власть подарила возможность воочию наблюдать судьбу этой «категории граждан».

А ему лично судьба дала возможность дожить, несмотря ни на что, до того времени, когда он смог это описать. А в свои 96 лет — даже и напечатать в виде книги, которую вы держите в руках…

«…Про адакский стационар я успел наслушаться плохого и, угодив туда, мог бы не удивляться, но все же… Этот огромный, длинный, всегда полутемный барак с обычными, в два этажа нарами из кое-как стесанных жердей, от жилых бараков отличался лишь тем, что лежали больные не на голых жердях а на тощих матрасах с постельным бельем.

Но воздух…— не только мне с больными легкими, но и любому живому существу дышать было невозможно: отвратительно-удушающая смесь самых мерзких запахов — лекарств, мазей, пота, испражнений, копоти от фонарей. Все тут лежали вместе: туберкулезники, больные с незаживающими язвами, пеллагрики с неукротимым поносом».

Надо ли пояснять, что все эти болезни «граждане», насильно вытащенные среди ночи из их домов и брошенные сначала в лапы следователям, а затем в лагеря, заработали в процессе «решения задач индустриализации»? Кто слышал «на воле» о пеллагре?..

«…На нижних нарах на наших глазах умирал человек. Умирал тяжело, мучительно от страшной болезни — пеллагры. ...Очевидно, он лежал здесь долгие месяцы, все лето и часть осени, и вот теперь доживал последние часы. Известна была только его фамилия — Кауль, имени и отчества, похоже, не знал никто.

Умирал он в полном сознании, и это было особенно страшно. Человек этот, до предела истощенный, всеми силами души хотел жить и, сознавая свое тяжелое состояние, до конца не переставал надеяться… Мы все на нарах знали, что нет, не жить ему. Думается, что в эту ночь мало кто спал.

...Внизу против нас слабо ворочался умирающий, при тусклом свете фонаря он напоминал нечто безликое, червеобразное, чему место не на земле, а в земле. И, однако, это был человек, измученный, доведенный до предела истощения, но до конца сохранявший извечное стремление любого живого существа — жить, дышать.

...Не было ни отвращения, ни озлобления против тех, кто довел Кауля, и не его одного, до такого состояния. Не было и страха за себя … Было другое — охватившее меня чувство ужаса, бессильной жалости...»

Вернемся к Барсенкову и его редакторам и продолжим цитирование 16 «гулаговских» строк.

«В 1930 г. по решению СНК СССР (то есть — Совета народных комиссаров, по-сегодняшнему — кабинета министров) было создано Главное управление лагерями (ГУЛАГ). Труд заключенных стал включаться в государственные планы...» (понятно вам?.. В «государственные планы»! Они, лагерники, гордиться бы этим могли!..), «…возник лагерный сектор экономики…». Сектор!.. «…В 1938 г. в лагерях находились 1 млн 851 тыс. заключенных. На 1 марта 1940 г. ГУЛАГ состоял из 53 лагерей, 425 исправительно-трудовых колоний, насчитывавших около 1 млн 600 тысяч заключенных».

Нигде не пояснено, что значительная доля этого миллиона 1940 года — совсем новые «граждане», пополнившие «лагерный сектор экономики» после того, как значительную часть «граждан» состава 1938 года к тому времени закопали в землю с биркой на ноге.

«Использовался также труд многих сотен тысяч сосланных людей ("спецпоселенцев").

…Как тонко формируется нейтральная стилистика!.. «Труд» — само по себе хорошее слово. И почему бы его не «использовать»?

Дальше — пуще: «"Спецпоселенцы" работали на всех важнейших стройках...» Важнейших... С доверием, выходит, относилась партия к изгнанным ею с родных мест. И еще пуще: «…причем большинство работало добросовестно и вопреки всему верило в великий смысл того, что они делают».

...Казалось бы, стыдно так писать, но люди пишут.

А что касается не пошлых выдумок историков, а реальности, то одна лишь фраза Виктора Рубановича о колхозниках сразу бросает свой отсвет и на спецпоселенцев.

Город Иваново. Обширные территории вокруг фабричных зданий «заполнили выросшие подобно грибам-поганкам бесчисленные землянки и хибары, построенные бежавшим из колхоза людом — подлинные "шанхаи" без благоустройства и каких-либо удобств» (курсив наш. — М. Ч.). Пусть без удобств — лишь бы подальше от «великого смысла» каторжного дарового труда, в колхозах или на спецпоселении.

...И заключение темы, полное спокойствия и благодушия авторов учебника: «В 30-е гг. многие важные отрасли экономики (лесозаготовка [по-лагерному — лесоповал, на котором люди умственного труда погибали быстрей, чем где-либо. — М.Ч.], добыча металлов [про нее достаточно рассказал Георгий Демидов: многие ли выживали, добывая на Колыме металл при температуре минус 60 градусов. — М. Ч.], строительство), районы Севера и Дальнего Востока развивались благодаря использованию принудительного труда».

Что называется, без тени смущения за историю отечества.

На лесоповале в Коми АССР, по свидетельству подлинных историков, в 1942-м в ряде лагпунктов списочный состав вымирал за 100— 150 дней.

2

Неторопливый, обстоятельный рассказ автора книги о том, как советское государство, объявившее, как известно, своей целью строительство светлого будущего для всех трудящихся, методически уничтожает его жизнь…

Хотя о своей-то жизни он рассказывает вроде бы и немного — все больше о других, встреченных на причудливом, убийственно извилистом его жизненном пути.

...Только-только кажется, что он испил до конца свою чашу, как оказывается, что отцу народов этого мало. Он продолжает не собирать, а сдирать вместе с кожей дань со своих пленников. Иначе как пленниками советских людей сталинского времени было бы называть неправильно.

Вот герой повествования, он же и автор, освободился из лагеря во время войны, вот его, полуживого, взяли в армию — в нестроевые части… Вот в сорок третьем восстановили в институте. Кончил, получил диплом, «получил назначение в Кишинев и считал, что все тяжелое осталось позади. Плохо же я знал отца народов и его присных». Отец народов должен помнить про каждого во вверенных ему землях, ни одного не оставлять на произвол судьбы…

«Обо мне вспомнили… Шел девятьсот сорок восьмой год…»

Его вызвал оперуполномоченный «с выразительной фамилией Ищук», отобрал постоянный паспорт, и на руках у того, кто думал (и, кажется, имел все основания думать), что все тяжелое осталось позади, оказалась «серенькая бумажка без корочек — временный, сроком на три месяца, паспорт, в него "вмазана" пометка со статьей 39-й, что означает без права проживания почти во всех крупных городах и во многих мелких тоже».

И это — граждане своей страны?..

Это как раз те, что у авторов сегодняшнего (не советских времен!) школьного учебника, не стыдящихся замусоривать ложью и полуложью юные умы, отнесены во вторую категорию граждан — там, где рабочие и служащие. И правда — ведь автор «с серенькой бумажкой без корочек» в руках — не заключенный, не спецпоселенец, все это у него позади, — он свободный гражданин!..

И таких, кто не имел права вернуться в родной дом, к близким людям, скитались по нашей необъятной родине, — миллионы и миллионы...

А в чем была их вина?

А в том, что уже сидели! И отсидели свое. А по старому, древним известному установлению — за одно преступление (ведь Хрущева еще нет у власти, и никто не сказал, что не было у них состава преступления) два раза не наказывают!

А отец народов только посмеивался в усы, покуривая свою знаменитую, воспетую советскими поэтами трубку:

— Пуст спасыба скажит, что в павторныки нэ загрэмэл!

Повторниками — посаженными, повторим, лишь потому, что уже единожды отсидели (где, в какой стране, в какие времена это видано было и слыхано?..) — начиная с 1948 года вновь наполнялись советские тюрьмы и лагеря.

И что же — скрывать это от подростков и юношей? По какому праву? Разве не в их стране, не с их родственниками и друзьями родственников это происходило?.. Что — забыть лишь потому, что дело давнее? Но гибель Бориса и Глеба от руки вероломного брата — еще более давняя история, но изучаем же…

...И вот свободному гражданину страны, про которую каждый день поют по радио

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек,

предписано «под угрозой ареста в 24 часа покинуть Кишинев. Все наши вещи брошены у знакомых — в такой спешке их не увезешь. Жена после всех мытарств у перепуганных, шепчущихся за нашей спиной родственников — в Кирове, у своей матери». Она ждет ребенка.

А ее мужу в Киров нельзя — он в длинном списке запрещенных ему для жизни на родине городов. Он оказывается в Иванове — ни одного знакомого, ни жилья…

3

...В камере следственного изолятора поневоле люди встречали своих сограждан с гораздо более широким охватом, чем на воле. Да, большой бредень террора захватывал людей, перемешивая слои. Сталкивались друг с другом те, кто ни в каком случае не встретились бы на воле.

Громадная Россия узнавала себя в лицо, не надеясь применить когда-либо свои новые знания. Ее граждан «своя» власть умерщвляла раньше, чем они успевали их применить. Жизни, мысли, опыт, талант — все уходило в вечную мерзлоту, в бескрайние земли России. Если кому-то все еще кажется, что это было нужно для блага страны, Бог ему судья. Жалко только детей такого человека — он может успеть заразить их людоедскими мыслями.

В камере Лубянки известнейшие большевики-политкаторжане оказывались рядом с юношами, никогда не рассчитывавшими спать на соседней с ними койке, да еще видеть, как их приносят на койку с допроса окровавленных. И юноши с изумлением смотрели на людей, которых не сломили пытки, у которых «в правилах поведения, сложившихся в следственных камерах, прочно утвердился и неуклонно соблюдался дух взаимной поддержки, чувство товарищества».

Наблюдая своего соседа по камере Владимира Ивановича Невского — «старого большевика» (то есть вступившего в партию до того, как она стала правящей и сулила льготы), наркома путей сообщения, потом — директора Библиотеки им. Ленина (в конце 60-х я еще встречала в ее стенах тех, что помнили директора и поминали добрым словом), — совсем молодой Виктор Рубанович делал свои выводы: «Все-таки великая сила — высокая общая культура, именно благодаря ей интеллигентные, мягкие по натуре, физически хрупкие люди вроде Владимира Ивановича в условиях жестоких допросов с провокациями, обманом, изощренными истязаниями, пытками, оказывались более стойкими, чем те, кого числили по разряду "железных" и "твердокаменных". Именно они устояли и не допустили, чтобы их вытащили на позор в инсценированных процессах "врагов" и "заговорщиков"».

А в лагере им встречались уже другие руководящие партийцы — по простой и ужасной причине: «…Лучшие, наиболее стойкие и значительные в человеческом плане личности в лагерь не попали. Они были уничтожены сразу…»

Их расстреливали сразу после приговора (как и Невского) в подвале того здания Военной коллегии на Никольской улице, в котором все никак не соберутся московские власти открыть Музей репрессий.

А из оставшихся в живых участников революции и Гражданской войны «многие мельчали прямо на глазах». Почему? Потому что «жестокие условия существования — жизнью это не назовешь, — созданные для заключенных в лагерях, сдирали с каждого манишки и галстуки; сразу становилось ясно, кто чего стоит. Далеко не все выдерживали испытание на стойкость и человечность».

Возникает философский вопрос: а нужно ли человека непременно испытывать на стойкость, помещая в нечеловеческие условия? И действительно ли только в этом случае мы достигаем ясного знания — «кто чего стоит»?

Да, те, кто их выдержали, оставшись людьми, заслуживают самого высокого уважения. Лично я таких встречала и благоговею перед их памятью — Юрий Осипович Домбровский, Юлиан Григорьевич Оксман, Олег Васильевич Волков…

Но можно ли всегда выводить моральную оценку человека из того, выдержал он или не выдержал свалившиеся на него нечеловеческие испытания — физические и моральные? Ведь не будь их, он, возможно, до конца дней своих остался бы тем самым порядочным человеком, за которого его держали окружающие?..

Если же мы с этим не согласны, считаем обманчивым впечатление от человека в человеческих условиях, то не признаем ли мы тем самым, что такого рода испытания — в каком-то смысле в порядке вещей?.. Вроде как в юности проверка физической подготовки: сколько раз можешь подтянуться на турнике…

Двинемся дальше за автором глубокой книги — так ли уж плохи те, кто не выдержали?..

Итак, прислушаемся к Виктору Рубановичу.

По прошествии многих лет он уже не хочет «чрезмерно строго осуждать этих людей: всей своей предшествующей жизнью они не были подготовлены к сознательному сопротивлению в условиях тюрем и лагерей, слишком сильно въелось в них сознание своей кровной общности с тем строем, который их отверг, отверг неожиданно, необъяснимо, безжалостно, одним махом превратив в униженных изгоев, в париев.

Как тут не растеряться? Нужно было произвести полную переоценку ценностей, на это был способен не каждый. И люди сломались. Некоторые и в лагере продолжали твердить о своих былых заслугах, о преданности вождю — для нас, молодых, это звучало жалким лепетом. Больно, обидно было и нам и им, но мы друг друга не понимали; не раз я слышал, как мои сотоварищи, молодые рабочие и студенты, с горечью бросали старшим: "Вы, именно вы нас до этого довели", и те в ответ не могли сказать ничего вразумительного. Тот ореол, которым мы привыкли окружать старших и заслуженных, померк быстро и безвозвратно».

Важны очень простые и очень внятные слова автора:

«Из лагеря я лично, да и не я один, вынес твердое убеждение, что партия — это величайшее зло для всех людей. И пока она правит, никакой человеческой жизни быть не может».

Но что все-таки значит — довели? Какими средствами? Не в последнюю очередь — пусть не большой, но ежедневной, привычной, никогда критически не оцениваемой ложью. «Так надо». Вели-вели — и привели к тому, что люди привыкали не понимать окружающую жизнь (оглянитесь вокруг — разве не чувствуются ли остатки этой привычки и сегодня?..). Не вдумываться в то, что вокруг них, их повседневного быта, знакомых газетных передовиц, на необъятных российских просторах — иная, чем им внушают ежедневно, Россия.

4

Главы в этой книге нередко названы по именам или фамилиям. Так вереницей лиц и судеб проходит перед читателем вторая, не узнанная современниками Россия.

Виктор Рубанович дает нам драгоценную возможность вглядеться в эти лица, сохраненные его памятью и ожившие под его талантливым пером сегодня.

Глава — «Азбель». Портрет героя:

«Был он среди нас самым маленьким, самым тихим и слабосильным. Называли его только по фамилии; имени, и тем более отчества, никто из нас не знал и не интересовался узнать. ...Слабенький тонкокостный человечек с тонкими сухими руками, чаще безвольно опущенными вниз, а порой нервно перебиравший пальцами. Сухонькое высоколобое лицо, обтянутое тонкой желтоватой кожей, только на скулах пятнами выступает румянец. И все же он запомнился мне на много, много лет, особенно его глаза — большие, карие, влажные и всегда печальные».

Однако он не стал доходягой. «Старенькая, третьего срока лагерная одежонка содержалась опрятной, была аккуратно залатана, тонкая шея как-то трогательно-жалко обернута ядовито-зеленым полушерстяным шарфиком, возможно, единственным, что он сумел сохранить с воли. Этот шарфик Азбель носил в любое время года, в любую погоду, тщательно закрывая им шею и узкую впалую грудь».

Вот короткая история героя.

«До ареста Азбель жил в небольшом белорусском городке. Был он совершенно одинок, работал в какой-то маленькой конторе — тихое однообразное существование мелкого служащего, безропотного, законопослушного. Старательно выполнял Азбель свои обязанности, исправно, даже охотно, не как другие сотрудники, ходил на все собрания. Сидел, слушал, аплодировал...

Время было сложное... В газетах печатались статьи о вражеских происках, признания в чудовищных злодеяниях, все этому верили. Азбель продолжал корпеть в своей конторе…

Все более грозовой становилась обстановка — пошли новые процессы со смертными приговорами, на фасадах райкомов и райисполкомов водружались огромные плакаты — мощная рука в ежовой рукавице сжимала схваченную жалкую фигурку вредителя, заговорщика, врага, и с нее заостренными кверху алыми каплями стекала кровь.

И вот тут какое-то большое, невыносимое, раздирающее душу чувство ужаса, возмущения, неприятия этой кровавой символики перевернуло темное сознание тихого исполнительного человечка, с истовой гордостью носившего на демонстрации плакатики и портреты. Корявыми буквами выводит он на картонке слова: "Довольно крови! Помилование". Слабыми сухими ручонками с трудом приколачивает Азбель эту картонку к палке и выходит один на свою последнюю в жизни демонстрацию. Дальше — арест, тюрьма, следствие, приговор Особого совещания — пять лет лагерей.

Азбель не роптал, не жаловался на трудности, ни с кем не ссорился. А приходилось ему, несмотря на исключительную неприхотливость, ох, как нелегко.

<...> Разумеется, этот человек был не совсем здоров психически и, пожалуй, самым существенным отклонением от нормы была его повышенная, прямо-таки болезненная совестливость. Именно она привела Азбеля в лагерь и определила его судьбу

<...> И наступил день, когда прибывшая на лагпункт медицинская комиссия признала Азбеля и еще нескольких человек душевнобольными. Но их отнюдь не освободили, а отправили в какой-то психдом за пределами лагеря. Очевидно, там и окончил свои дни этот кроткий безответный человек».

5

При чтении этой книги, при рассматривании одного за другим ярко нарисованных автором лиц людей неведомой России — сгинувшей в лагерях и так и не попавшей в светлое поле сознания их соотечественников, — все больше и больше прояснялся для меня ответ на неразрешимый, казалось мне, вопрос последнего десятилетия.

Вопрос известный: почему в стране, где нет семьи, где не назвали бы — по имени или хоть по степени родства (двоюродный брат бабушки или прабабушки...) — того, кто погиб или потерял главную часть жизни в сталинских лагерях, — почему в этой стране больше половины людей считает Сталина положительной фигурой XX века?..

Мне стало ясно: вина всех и каждого в том, что страна с огромным населением допустила на своей громадной территории много лет бесперебойной работы кровавой мясорубки, уже не может быть искуплена. Время прошло. Миллионы погибли от руки убийц, которых никто не остановил, и истлели в земле.

Ведь это все равно, что вы узнали, что ваш ближайший родственник — серийный убийца. И что вам теперь делать с этим знанием?

Именно чувство неразрешимости, невозможности искупления общенациональной вины привело, я думаю, к единственному психологическому выходу: этого не было! А Сталин был хороший!..

Как преодолеть это?

Мариэтта Чудакова


Вернуться
Яндекс.Метрика